Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 43 – Лана Фрейтаг

— Соль, — сказала она, поймав мой взгляд. — Сванская. Не та, что туристам в лавке продают, а материна. Он тут тебя чем кормит, лавашом?

— Лавашом, — сказала я.

— Господи.

— И медом.

— Мед у него хороший, — сказала она с сожалением, будто признавала за подсудимым единственное смягчающее.

И тут же выпрямилась.

— И еще. Я поживу у тебя немного.

Дато поставил кружку.

— Нет.

— Да.

— Тамрико.

— Дато. — Она встала. — Подумай головой. Сезон ты закрыл, гостей нет, дом стоит пустой, второй этаж вообще нежилой. Приехала сестра к брату на две недели. Это видит вся деревня, и это первая нормальная вещь, которая с тобой случилась за четыре года, и об этом будут говорить с удовольствием, потому что это хорошая новость.

Она загибала пальцы.

— Сестра ходит в лавку. Сестра покупает женское. Сестра берет две буханки вместо одной. Сестра стирает, и на веревке висит женское белье, и это нормально.

Она перевела дух.

— А если одинокий мужик вдруг начнет покупать в лавке колготки, то к вечеру об этом будут знать в Мазери. И к утру в Ушгули.

Дато молчал.

— Займу летний дом, — сказала Тамрико. — У башни. Отдельный вход, своя печка, я там девчонкой все лето жила. Мне туда никто не нужен, и я никому не нужна.

Она посмотрела на него. Потом на меня. И мне очень не понравилось, как именно она посмотрела.

— Мешать не буду, — сказала она.

— А бебо? — сказал Дато.

— А что бебо. Бебо по-русски знает два слова, «спасибо» и «кушай». И за девяносто лет ни про кого ни разу рта не открыла.

Она подняла с пола пакет.

— Я вниз, машина должна стоять во дворе до того, как деревня проснется.

— А мы? — спросила я.

— Мы завтра, — сказал Дато. — В сумерках. Верхней тропой, там домов нет.

Тамрико кивнула на мою ногу.

— Она ж не дойдет с такой ногой.

— Дойдет, — сказала я.

— Врет, — сказал Дато.

— Вижу, что врет. — Тамрико натянула шапку и заправила под нее свои черные кудри. — Пусть врет. Женщине иногда надо соврать, чтоб дойти.

* * *

Тамрико уехала, и мы остались вдвоем.

Он вытопил печку до жары, разобрал повязку и мотал новую очень долго, дольше, чем надо было, и мы оба делали вид, что дело в бинте. Я сидела на топчане, он на полу передо мной, и мне сверху была видна седина у него на виске и то, как он щурится, когда смотрит на что-то близко.

— Она тебя не отпустит теперь, — сказал он.

— Кто, Тамрико?

— Тамрико.

— Это плохо?

Он закрепил край бинта и положил ладонь мне на щиколотку, проверяя, не туго ли. Ладонь была горячая, как в тот раз, когда он меня поймал. Он убрал ее не сразу.

— Это надолго, — сказал он.

Примерно в четыре дня ожила рация.

Он снял ее с крюка, сказал два слова и стал слушать. Слушал долго. Я по спине уже умела читать быстрее, чем по лицу.

— Что?

Он не отвечал секунд десять.

— Завтра в шесть выходит спасотряд, — сказал он. — Официально, по заявлению твоего мужа, тебя искать.

— Бывшего мужа.

— Одиннадцать человек. Двоих снимают с Тетнулди, будут из Ушгули к утру. И вертолет, если небо даст.

Он повесил рацию на крюк и остался стоять к ней лицом.

— Дато.

— Меня просят вести, — сказал он.

Печка стрельнула. Мура поднял голову с лап.

— Я с этими людьми двенадцать лет ходил, — сказал он ровно. — Их старший крестил моего племянника. Завтра он в шесть утра поднимет одиннадцать мужиков, разобьет склон на квадраты и пойдёт искать в мокрых камнях женщину, которую я вынес оттуда позавчера