Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 22 – Лана Фрейтаг

Я закрыла глаза и неожиданно для себя засмеялась.

Сначала тихо, почти беззвучно, только плечи затряслись под фольгой. Потом громче. Смех перешел в кашель, кашель обратно в смех, и я лежала, содрогаясь от этого безумного, совершенно неуместного хохота, и слезы снова текли, смешиваясь с дождем на лице.

Мне было смешно, что я всю дорогу сюда, все эти недели сборов, весь этот подъем с воспоминаниями о свадьбе Кати, думала, что спасаю брак. Что мой Никита — тот самый, единственный, который не бросит, который защитит ценой жизни, если понадобится. Что я, в отличие от других женщин из грустных историй в интернете, нашла настоящего мужчину.

Господи, какая же я дура.

Смех кончился так же резко, как начался, оставив после себя странную, звенящую пустоту.

Тишина вокруг была плотной и живой, наполненной шумом дождя и далеким гулом воды где-то внизу, и собственным моим дыханием — мелким, хриплым, будто я разучилась дышать нормально.

Я подумала, что, наверное, это последнее, что я слышу.

И закрыла глаза, готовясь к тому, что дальше будет только темнота, теперь уже настоящая, окончательная.

* * *

Звук пробился сквозь дождь как-то сбоку, и я не сразу поняла, что это не сон.

Я уже почти отпустила себя, плыла в той вязкой темноте, где мысли становятся редкими и медленными, когда что-то дернуло меня обратно.

Резкий звук. Металлический. Не ветер и не вода.

Я открыла глаза. Темнота стояла такая плотная, что не было разницы, открыты они или нет.

Звук повторился, ближе.

Может, показалось. Может, мозгу в таком состоянии проще выдумать спасение, чем признать, что его нет.

Но звук пришел снова, и я перестала сомневаться: он настоящий.

Рука сама скользнула в карман куртки, к тому свистку, который весь день пролежал там необъяснимо. Сейчас стало ясно, зачем он там: кто-то в темноте свистел точно так же. Кто-то знал, что этот сигнал значит.

Меня искали.

Первым делом захотелось закричать, во весь голос, что там от него оставался, лишь бы услышали, лишь бы не прошли мимо в темноте.

Я даже открыла рот.

И тут же замерла.

А если это Никита?

Он знал маршрут. Знал, где примерно оставил меня. Времени прошло достаточно, чтобы дойти до деревни, взять фонарь, вернуться — если он вообще возвращался за мной, а не за тем, чтобы убедиться: рассказать о случившемся будет некому.

Мысль дикая. Но день был диким, и я больше не могла просто верить в лучшее.

Я вжалась в стену оврага, стараясь не дышать. Сердце колотилось так, что казалось — слышно снаружи.

Свист повторился совсем рядом. Потом шаги — тяжелые, уверенные, не наугад.

И голос. Не тот, которого я боялась.

— Надежда!

Одно мое имя, брошенное в темноту так, будто человек звал уже давно и не собирался останавливаться.

Я лежала и слушала этот голос, пытаясь понять только по звуку — чужой он или нет.

И не решалась ответить.

Дато

Мура почуял ее раньше, чем Дато успел что-либо услышать.

Пес шел впереди уже третий час, ровной рабочей рысью, ныряя в темноту и возвращаясь в круг света от налобного фонаря, и все это время держался спокойно, деловито. Он делал привычную работу и знал, что торопиться в горах нельзя. А потом что-то в нем переменилось. Он замер, вскинул морду, поймал в мокром воздухе то, что человеку недоступно, и с низким, требовательным лаем свернул с тропы вправо, туда, где склон после перевала проваливался в чёрный, промытый ручьями овраг.