Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 21 – Лана Фрейтаг

Как в последний год, когда я хотела обнять его просто так, безо всякого повода, он на секунду напрягся, прежде чем ответить на объятие, — эту секунду я замечала каждый раз, но каждый раз решала, что показалось.

Все эти вещи, по отдельности крошечные, незначительные, легко объяснимые, лежали сейчас передо мной, как разложенные на столе фотографии, и вдруг сложились в единую картину, которую я не хотела видеть, но больше не могла не видеть.

Он не разлюбил меня в горах.

Он разлюбил меня давно. Тихо, постепенно, без единого разговора, без единой возможности для меня понять, что происходит и что-то изменить. Он уходил из нашего брака годами, маленькими шагами, лайком здесь, перевернутым телефоном там, напряженной секундой перед объятием, — а я оставалась внутри этого брака и продолжала верить, что просто нужно найти общее хобби, съездить куда-то вместе, постараться сильнее.

Сегодня он не просто ушел вверх по склону.

Сегодня он просто наконец сделал то, что делал уже давно, только буквально.

Я лежала в темноте, в мокрой траве, с ногой, которая пульсировала болью, и понимала это с абсолютной, ледяной ясностью, какая приходит только тогда, когда тело слишком измучено, чтобы позволить разуму врать самому себе.

Он бросил меня не сегодня. Сегодня он просто перестал притворяться.

* * *

Телефон почти сел. Один процент, потом экран мигнул предупреждением и погас насовсем, когда я попыталась написать еще одно сообщение маме.

Я держала мертвый телефон в руке еще несколько секунд, потом убрала его в карман. Без света от экрана темнота вокруг стала гуще, абсолютной, той темнотой, в которой не различаешь, открыты у тебя глаза или закрыты.

Руки не слушались. Большие пальцы замерзли так, что я их совсем не чувствовала.

Лучше бы я так же не чувствовала ногу. Правая пульсировала болью, которая при каждом движении вспыхивала оранжевым и красным даже сквозь закрытые веки.

Я лежала уже, наверное, час. Может, больше. Дождь то усиливался, то стихал, но не прекращался совсем, и фольга термоодеяла шуршала при каждом моём движении, а движений становилось всё меньше, потому что каждое давалось тяжелее предыдущего.

Я подумала, что нужно как-то дать знать, что я жива. Написать сообщение, которое отправится, как только появится хоть слабый сигнал. Машинально я снова достала телефон, хотя уже знала, что бесполезно: черный, мертвый прямоугольник в моей ладони. Я все равно вдавила кнопку пару раз, как будто могла заставить его ожить.

Потом стала думать о том, что будет, если я не выберусь.

Кот Мурзик остался у соседки на неделю, но неделя закончится, а меня не будет. Кто заберет его. Мама не может, у нее аллергия. Может, Катя.

Мама узнает из новостей, или ей позвонят из посольства, или сначала позвонит Никита с какой-то версией, а мама будет плакать в трубку и спрашивать, что случилось, а он будет знать ответ и никогда не скажет правды.

Кто разберет мои вещи в шкафу. Дурацкая мысль, но она пришла и осталась, крутилась. Голубое платье, которое я так и не надела ни разу, с биркой. Кто-то будет выбрасывать вещи из шкафа мертвой женщины, и это буду я, и мне отчего-то стало очень жаль это платье больше, чем себя саму в тот момент.

Мысли шли медленно, вязко, будто через них тоже пробирался туман.