Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 104 – Лана Фрейтаг

— Вы понимаете, что вы делаете? — тихо спросила Лена. — Вы сейчас при свидетелях давите на человека, который подал заявление лично на вас.

— Я на вас не давлю. Я вам объясняю, где вы стоите. — Он показал подбородком за спину, на дом, на кухонное окно, на грушу. — Вы стоите в моем дворе. Вы в него въехали на машине, не спросив, и вы фотографировали землю, на которой вчера лежал человек. Вас никто не звал. Я вам не отвечаю ни на один вопрос, и с этой минуты вы у меня во дворе не находитесь.

— Вы препятствуете...

— Я вам ворота показываю, — сказал Дато. — Это не препятствие. Это ворота. Все, что вы хотите спросить, спрашивайте в Местии, через переводчика, под протокол, при следователе, и я вам там отвечу на все. А тут вы больше ничего не спросите, потому что тут у меня в доме девяностолетняя старуха, которой сегодня ночью врач ставил укол, и она вас в окно видит.

Циала что-то сказала по-грузински, коротко, и двое мужчин у поленницы засмеялись, негромко и нехорошо. Лена повернула к ним голову, и Гиорги развел руками с таким лицом, будто он тут вообще случайно.

— Что она сказала? — спросила Лена. — Переведите.

— Переводчик у вас будет в отделении, — сказал Дато.

Она стояла посреди двора, чужая, и на нее смотрели восемь человек, и ни один из них не смотрел на нее как на женщину, у которой горе. Я видела это сверху очень отчетливо. Ее не боялись и не жалели. На нее смотрели, как в этой деревне смотрят на человека, который вошел в дом в грязной обуви.

Дато развернулся и пошел обратно к крыльцу и на ходу поднял с перил тряпку. Я думала, все. Я думала, она сейчас наконец развернется и уедет.

Она не развернулась. Она сказала ему в спину, громко, чтобы слышал весь двор:

— Он мне писал каждый вечер. Каждый. И тридцатого вечером тоже, уже отсюда, снизу, из машины.

Дато остановился на нижней ступеньке.

— Так что вы правы, — сказала Лена. — Я ему не жена и не сестра. Я его подруга, я это в отделении сказала под протокол сегодня утром, при переводчике, и мне не стыдно.

Она подняла телефон, но не показала ему экран, а просто держала на весу.

— И заинтересована я не в вашей экспертизе, — сказала она. — Мне на вашу экспертизу плевать, вы правы, ее и так сделают. Я приехала за другим.

Двор молчал.

— Его жена пропала в конце июня, — сказала она. — В июле ее уже считали погибшей, тела не нашли. Все эти месяцы живая она или мертвая, никого особо не волновало. А теперь его нет. И теперь это очень важно, потому что если она мертвая, то деньги идут его матери, а если она живая, то не идут никуда.

У меня по спине пошел холод, снизу вверх, до самой шеи.

— Так вот, — сказала Лена, и голос у нее наконец дрогнул. — Тридцатого вечером он мне написал из машины сообщение. Хотите, прочитаю вслух?

Никто ей не ответил. Дато стоял на ступеньке спиной к ней и не оборачивался.

— "Надя скорее всего жива", — прочитала Лена.

Тамрико уронила ключи.

Ключи ударились о гравий, и никто во дворе не наклонился их поднять.

Я стояла наверху, вжав ладони в подоконник, и слышала свое имя, произнесенное чужим женским голосом внизу, во дворе, где еще вчера лежал мой все еще муж.

Дато даже не обернулся на этот глухой звук. Он стоял на нижней ступеньке, спиной, с тряпкой в руке. Тамрико подобрала ключи, не глядя, и выпрямилась медленно, как будто у нее болела спина. У нее не болела спина. Она просто выигрывала себе три секунды, и я это знала, потому что за все время здесь я выучила ее так же, как выучила его.