Книга Не открывайте глаза, профессор!, страница 86 – Ефимия Летова

…а вот это уже вряд ли.

«Я соглашусь, — поняла я едва ли не с ужасом. — Несмотря на то, что фэрл Вэрган Де Гро не вызывает ни малейшего доверия, да и вообще лафийцам верить нельзя… но я знаю о том, что они могут мне помочь. Не хотят — но могут же! Я хочу, чтобы Вартайт любовался мной. Я хочу сама на него смотреть!»

— Аманита…

Шёпот Мортенгейна, сухой и горячий, как воздух пустыни, заставил меня вздрогнуть. Но судя по всему, ответа он и не ждал. Просто не смог выносить тишину и беспомощное молчание.

— Прости меня, девочка. Прости меня за всё, что я сделал…

Его ладони заскользили по моему телу — ногам, животу, груди, губы легко, почти целомудренно касались открытых участков кожи: ладоней, подбородка, но это не было ласками любовника. Никакого тягучего чувственного жара, только болезненно-бережная нежность.

…я бы сказала, это было прощанием.

Да плевать мне на всё, я хочу его обнять! Поговорить с ним. Пусть даже я упускаю свой рискованный единственный шанс… Сейчас никаких приворотных лафийских зельев нет в моей крови, а я всё равно безумно хочу обнять его.

— Прости меня, девочка, — продолжал, как зачарованный, как одержимый, твердить Мортенгейн. — За то, что я с тобой сделал. И — за то, что сделаю… Я не хочу делать тебе плохо, моя девочка. Больнее, чем уже сделал. Это невыносимо. Не хочу. Но я должен… Я не смогу. Но я должен. И это невыносимо! Прости. Прости меня. Ты справишься. Ты сильная, моя девочка. Ты сможешь.

О чём это он?!

Профессор судорожно и одновременно осторожно обнимал меня, но в какой-то момент отскочил в сторону. Возможно, даже обернулся — хотя уверенной я быть не могла. Хлопнула дверь и наступила тишина.

Он…

Он ушёл?

Просто взял и ушёл?!

Или он проверяет меня, не притворяюсь ли я? Прислушивается за дверью? Сейчас вернётся?

…непохоже на то. Мортенгейн как будто действительно говорил со мной, не ожидая ни отклика, ни ответа. И он действительно просил прощения за некий свой будущий поступок.

…За то, что хочет бросить меня в таком состоянии?

Почему бы и нет. Мы были знакомы очень недолго, мы были любовниками, но не любимыми, не друзьями, никем. Зачем я ему? Не дуплиш. Изуродованная, искалеченная. Глупая девочка с человеческой кровью, только и всего.

Только и всего.

Меня бросило в жар — от острого чувства одиночества, от ужаса, от мучительного сожаления — а потом прошибло ледяным ознобом. И снова в жар, а потом в озноб — по кругу. Снова и снова.

Я соглашусь на предложение фэрла. Даже если в этой лафийской общине меня убьют, только бы не оставаться в одиночестве… бабушку очень жаль. Что она будет думать, что ей скажут? Что я пропала без вести? О бабушке мог бы вспомнить Истай, мог бы навестить её, но для чего ему это…

Как же хочется поговорить с Истаем, несмотря ни на что, даже если он только притворялся моим другом — больше двух лет притворялся! Я буду скучать по нему. Не так, как по Мортенгейну, но буду.

Слёз не было, я плакала без слёз, а потом то ли уснула, то ли потеряла сознание. И тут же попала в сон, провалилась, точно в омут, в очень странный мучительный сон — на грани кошмара и вывернутой наизнанку яви.

Во-первых, мне, как по заказу, приснился Истай. Конечно, я его не увидела, а жаль — если уж это сон, то зрение могло бы и вернуться. Истай что-то говорил мне, просил прощения, жалко и отчаянно, почти как Мортенгейн, только без его исступлённости — ну и без поцелуев, разумеется. А потом, опровергая все законы сновидений о том, что боль во снах не ощущается, пришла боль. Не душевная, от неё-то как раз сон милосердно меня избавил. Самая обыкновенная физическая боль.