Книга Мой главный экзамен, страница 7 – Ефимия Летова

Всё это действительно было так, но раскрывать перед БэГэ душу и объяснять, как оно так случилось в деталях, я не собиралась. Лимон как назло попался неудачный: мягкий и толстокожий. Кроме того, получасом ранее в библиотеке я попросту позорно заснула, так, что след от острого уголка творения сайена Гнобса до сих пор, наверное, виделся на щеке. Читать это невозможно, зато спать на нём очень приятно… И в глазах до сих пор стоит сонная дымка.

Ладно, вру. Написано довольно внятно. Просто я очень устала.

— Что ж, вы совершенно безнадежны в резке лимонов, сайя, — сдался Брагерт. — Ну, хоть сок-то выдавить можете?

Подстегнутая его ехидными замечаниями, с остальным я справилась без труда и десять минут спустя могла похвастаться огроменной кружкой горячего сладкого чая с лимонными ломтиками и очередным музыкальным бурчанием в пустом животе. Тем временем Брагерт вдохнул восхитительный чайный аромат, не делая попытки отхлебнуть, и извлёк из верхнего ящика стола тарелку, деревянную досочку, булку белого хлеба, кусок варёной лоснящейся колбасы и четверть головки ярко-жёлтого сыра с дырочками. Из какого-то другого ящика вытащил маслёнку с куском мягкого на вид сливочного масла, ещё пару тарелок, два ножа, кекс и принялся резать и раскладывать еду прямо передо мной.

Что ж… резать аккуратно, тонко и быстро он умел. Так режут действительно опытные хирурги. Или маньяки-убийцы с большим стажем. А поскольку сайен Брагерт однозначно не хирург и совершенно точно садист… а в руках у него нож… Мои перспективы незавидны. Сейчас попросит дать ему руку — и нарежет её тоже. Ломтиками.

Тем временем БэГэ закончил кромсание, соорудил с десяток бутербродов с колбасой и сыром, нарезал мягкий на вид золотистый кекс, чью восхитительную плоть отнюдь не портили вкрапления изюма и цукатов, а потом широко улыбнулся и заявил:

— Закройте глаза и протяните руку, моя голодная сайя Грэтс!

— Не-ет! — рефлекторно взвизгнула я, совершенно зачарованная ловкими и быстрыми движениями его рук и аппетитными видами и запахами его будущего пиршества. — Слушайте, давайте я в коридоре постою, пока вы тут трапезничаете… Или посуду помою.

— Помоете, само собой. Но позже. Ешьте, ешьте. И чай тоже пейте. Это всё вам!

— Мне?!

— Вам, вам. Вчера у вас был такой голодный взгляд — или масло массажное выпьете, или у меня кусок мяса из тела вырвете зубами. Ешьте, кому говорю! Это для моей же безопасности!

— Спасибо, я…

— Гордая, вижу. Повторяю, это для моего же блага. Вчера преподавательское тело было размято слишком слабо! Надеюсь, еда придаст вам сил, а то мой остеохондроз скоро будет ржать в голос над вашими цыплячьими ладошками.

— Сами вы… — буркнула я, не сдержавшись. А потом подумала — и решительно придвинула стул к столу. Отпила чаю, взяла бутерброд с колбасой и открыла наполнившийся слюной рот…

— А конспект? — напомнил БэГэ, и я закашлялась, тщетно пытаясь, чтобы крошки хлеба не разлетелись по всей комнате. Надо же так не вовремя!

Бутерброд, большой и вкусный, я засунула в рот целиком, и он не желал глотаться.

— Тм пофти нифефо нетф! — выдавила я наконец, прожевала и повторила уже более внятно. — Там почти ничего нет! Простите, но… Я уснула.

Всё равно сайя Латефель донесёт.

— Не прощу! Договор есть договор, и нарушать его могу только я! Значит, садитесь и пишите прямо сейчас, а то вчера я вас разбаловал!