Книга Весна, которой нам не хватит, страница 130 – Ефимия Летова

Флорбург был совершенно очаровательным местечком – или в моём тогдашнем состоянии он просто показался мне таковым? Очень светлый городок, несмотря на ранний час и выходной день, уже активно живущий своей собственной жизнью, далёкой от убийств, мрачного незаконного чаровства и прочих ужасов и печалей. Нас высадили неподалёку от проходящего через весь город речного канала, и мы постояли на ажурном мостике, выгнувшемся кошачьей спинкой, глядя на проплывающие под мостом лодочки. Стояли, пока Эймери с нарочитым возмущением не сказал, что находиться на мосту более не может: здесь было слишком много расставаний, признаний в любви и жарких поцелуев, а нам надо настраиваться на деловой лад.

И мы пошли вдоль канала, мимо уютных скамеек с высокими спинками и округлыми подлокотниками, гуляющих с детьми дородных малий, малье и гувернанток, цветочных клумб с пышными белыми, сиреневыми и жёлтыми шапками первоцветов, которые явно не радовали бы глаз девятого апреля без соответствующих артефактов, подготовленных обладателями земных даров. Даже улицы, точнее, улочки Флорбурга назывались очаровательно: улица Тигровых маргариток, например.

— Я бы осталась здесь жить! – озвучила я, когда Эймери принёс нам чайник с чаем и две пушистые, обсыпанные зелёной сахарной пудрой булочки в одной маленькой пекарне с видом на канал.

— М-м-м, здесь неплохо, – согласился он, вдыхая горячий чайный пар, поднимающийся над кружкой. – Тихо, и пока что мне даже ни одного жуткого воспоминания не встретилось. Здесь и вещи на удивление мирные. Но жить? Что тут делать твоему Гийому? Ему нужна столица, Сенат, близость родительской семьи.

— Как ты хорошо его знаешь! – я засмеялась, скрывая неловкость и смущение, которые всегда испытывала, стоило только Эймери заговорить об Армале. Но тему он развивать не стал, к нам как раз подошла молоденькая пышногрудая работница с двумя креманками с чем-то белым и воздушным, вероятно, творожным кремом. Она кокетливо улыбнулась Эймери, сказав что-то неконкретное и бессмысленное по поводу погоды и ранних гостей, а тот подхватил разговор с завидной непринуждённостью. Минут через десять девушка с готовностью принесла белую салфетку и карандаш и, склонившись над Эймери, принялась рисовать план пути от булочной до нужной нам улицы Белой лилии. Идти оказалось прилично, и малью Чайти, как и её дочку Лиссу, девица не знала, хотя шанс, разумеется, был: всё-таки городок маленький.

Я смотрела, как юная пекарша щебечет весенней птичкой, чуть ли уложив Эймери на плечо свой по-деревенски мягкий объёмный бюст, и злилась. План был уже нарисован, чай выпит, а разговор всё не прекращался, и наконец, я не выдержала, встала, и положила руку ему на плечо:

— Идём.

Девушка помахала нам вслед без ответной неприязни: она не питала никаких планов относительно заезжего и явно не свободного мальёка, просто испытала к нему симпатию и не сочла нужным её скрывать. Все к нему испытывали симпатию!

— Ты чего? - Эймери ещё раз изучил план на салфетке, я тоже потянулась посмотреть и едва ли не зарычала, увидев нарисованное в уголке сердечко.

— Ничего!

Поздней весной и в начале лета здесь, наверное, сказочно красиво. Я опознала высаженные вдоль канала яблони и представила, как опадают в воду сплошным ковром крошечные белые и розовые лепестки. Может быть, мы с Эймери сможем съездить сюда ещё раз, просто так, недели через три, в мае, когда яблони зацветут? Только стоит ли копить эти светлые волшебные воспоминания, которые потом превратятся в болезненные, разъедающие сами себя раны?