Книга Ловелас. Том 9, страница 113 – Илья Взоров

— Тут при Вашингтоне тори жили, — сказал Хэнк, сверившись с атласом. — Которые за английского короля. Их потом выгнали, а дома остались.

— Ты где это вычитал?

— На заправке буклет взял. Для туристов.

Дом Дика оказался в самом конце, ближе к реке. Квадратный, двухэтажный, с мансардой, выкрашенный в пастельный цвет. По фасаду — четыре белые колонны в два этажа, над ними треугольный фронтон с круглым окошком. Окна высокие, с частыми переплётами и чёрными ставнями. Перед домом подстриженная лужайка, дорожка из красного кирпича и два куста сирени у крыльца, белая и лиловая, в полном цвету, так что запах стоял по всей улице.

Не поместье «Ловеласа» на Холмби-Хиллз, с бассейном, теннисным кортом и зайками в купальниках. Но на этом доме было написано другое: «нас здесь знают двести лет». Свадебный подарок от Вандербильтов-старших, не иначе.

На крыльце уже ждал дворецкий. Высокий, седой, в сером костюме. Он пережил трёх хозяев и, судя по выправке, собирался пережить и четвёртого. Он посмотрел на восьмиколёсный золотой «Дипломат», въехавший на кирпичную дорожку, и на секунду моргнул чаще обычного. Это было единственное проявление чувств, которое он себе позволил.

— Мистер Миллер. Добро пожаловать. Меня зовут Эббот. Мистер Вандербильт предупредил о вашем визите. Гостевые комнаты готовы.

Нас провели наверх. Лестница с резными перилами, на стенах гравюры с парусниками и портреты каких-то бакенбардистых мужчин, видимо, предков. Моя комната оказалась угловой: кровать с балдахином на четырёх столбиках, камин, кресло у окна, выходящего в сад, и ванная с огромной ванной на львиных лапах. Хэнку отвели комнату через коридор, поменьше, но тоже с камином. Хэнк заглянул туда, посмотрел на кровать с балдахином и сказал, что в такой будет спать, как покойник в гробу на отпевании.

— А сад у них есть? — спросил он, выглянув в окно моей комнаты.

Сад был. Позади дома, за террасой, тянулся прямоугольный газон, обсаженный по краям самшитом, подстриженным в аккуратные шары. Клумбы с тюльпанами, старая яблоня в цвету. А в центре стоял фонтан: каменная чаша на трёх ногах, а в ней бронзовый мальчишка с рыбой в руках, изо рта у рыбы била тонкая струйка воды. Вода журчала, переливаясь через край чаши в круглый бассейн внизу, и солнце играло в брызгах.

— Бассейна нет, — констатировал Хэнк.

— Зато фонтан работает.

— Вот это хорошо. — Он отвернулся от окна, и я увидел у него на лице выражение, которое уже знал. — Босс, пошли тренироваться!

— Хэнк…

— Пошли, пошли. Я покажу одну штуку, которую мне на Окинаве показывал старик в Нахе.

* * *

Через десять минут мы стояли на газоне у фонтана, босиком, в тренировочных брюках и майках. Трава была тёплая и чуть влажная. Хэнк держал в руках два чёрных шёлковых шарфа, которые без зазрения совести стянул с вешалки в холле.

— Завязывай глаза.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Старик говорил: глаза врут. Кто ими смотрит, тот видит, что ему показывают. Удар не видят, удар слышат. И чувствуют кожей.

Я завязал. Мир стал чёрным. Остался только звук: журчание фонтана справа, далёкий гудок машины на Браттл-стрит, птица в яблоне, шорох травы под ногами Хэнка.

— Найханчи, — сказал Хэнк откуда-то слева. — Помнишь? Мы в камере делали.

Я помнил. Ката, где ты стоишь в низкой стойке, как всадник на коне, и двигаешься только вбок, вправо-влево, вдоль невидимой стены за спиной. Старые окинавские мастера, говорил Хэнк, учили её для драки в узком переулке или на краю обрыва. Ни шагу вперёд, ни шагу назад.