Книга Ловелас. Том 9, страница 112 – Илья Взоров

Дик молчал, глядя на крышу музея.

— Ты бы стал строить машину на одних лентах? — спросил я.

— Нет. Она бы ничего не посчитала.

— А на одних трубках?

— Всё забыла бы к утру.

— Вот и природа не стала.

— Мы, значит, трубки Уильямса? — медленно сказал Дик.

— Мы — трубки. Мерцаем, перегораем, теряем всё от хлопка двери. И иногда считаем что-то гениальное.

— Кит, — сказал Дик, — это лучшее оправдание для измены жене, которое я слышал в своей жизни.

— Это не оправдание. Это объяснение. Оправдываются, когда поймали. А тебя не поймали.

— А если поймают?

— А если поймают, расскажешь Голди про дрозофил.

Дик расхохотался и закашлялся дымом. Потом затушил окурок, повернулся ко мне.

— Слушай. Ты сегодня обратно в Нью-Йорк?

— Наверное. Есть предложение?

У Дика загорелись глаза за стёклами очков. — Голди у матери в Ньюпорте, на два дня. Дом пустой. Оставайся у меня. Я позову пару друзей с физфака, а Пегги… Пегги приведёт подружек. Из лаборатории, устроим мальчишник как у Хьюза, Кит. Только без Хьюза.

Ну и кто от такого откажется?

Адрес дома Дик продиктовал мне в своём кабинете, который был украшен совсем не по-университетски. Над письменным столом, заваленным распечатками и перфолентами, висела голова африканского буйвола с рогами, сросшимися на лбу в костяной шлем. На стене напротив — пять больших фотографий в одинаковых чёрных рамах: лев, леопард, слон, носорог и тот же буйвол. Большая пятёрка. На каждом снимке над тушей стоял длинный худой парень в пробковом шлеме и мятых шортах цвета хаки, с тяжёлой двустволкой на сгибе локтя. В очках. Рядом, чуть позади, — проводники-кикуйю в белых рубахах, и у всех был такой вид, будто они до сих пор не могут поверить, что этот очкарик попал. На полу у окна лежала шкура зебры, а в углу, вместо подставки для зонтов, стояла выдолбленная слоновья нога, из которой торчали логарифмические линейки.

Я подошёл к фотографии со львом. Пригляделся.

— Это ты⁈

— Я. — Дик даже не обернулся, он уже крутил телефонный диск. — Кения, пятьдесят первый год. Отец подарил на окончание Гарварда. Сказал: мужчина из нашей семьи должен хоть раз в жизни посмотреть в глаза тому, кто может его съесть.

— И ты смотрел?

— В глаза льву — да. С сорока шагов. — Он пожал плечами. — Кит, это та же баллистика. Масса пули, начальная скорость, поправка на ветер, на высоту над уровнем моря. Я считал траектории в блокноте, пока проводники на меня молились. Лев был моей лучшей лабораторной работой.

— А буйвол?

— Буйвол был хуже. — Дик дотронулся до шрама над бровью, которого я раньше не замечал. — Он пошёл на меня после первого выстрела. Тут уже было не до блокнота, пришлось еще дважды стрелять.

В трубке ответили. Дик назвал дворецкому моё имя, велел приготовить две гостевые комнаты и сказал, что сам будет к семи. Потом нацарапал адрес на обороте перфокарты и протянул мне: «Браттл-стрит».

Я ещё раз посмотрел на пять снимков. Тихий Дик с солонкой, который краснеет, когда речь заходит о блондинке из Сомервилля, в двадцать два года уложил всю большую пятёрку. В тихом омуте, как я уже сегодня убедился, водятся самые разные черти.

* * *

Хэнк вёл «Дипломат» по Браттл-стрит медленно, крутя головой. Здесь был другой Кембридж. Ни студентов, ни велосипедов, ни букинистов. Тихая широкая улица под старыми вязами, сомкнувшими кроны над мостовой, и вдоль неё дома, которым было по полтора-два века. Почти все белого цвета, с колоннами, балюстрадами, высокими трубами. Каждый стоял в глубине своего участка, за низкой оградой и лужайкой, и смотрел на улицу так, как смотрит пожилая дама из ложи на опоздавших в партер.