Книга Лучше не верить, страница 42 – Виктория Шмелева

Когда они с Трифоном наконец миновали последний длинный коридор, слуга обернулся:

— Барышня, пожалуйте сюда!

Он поманил Глафиру и повернул узорную латунную ручку. Высокая светлая дверь негромко скрипнула и отворилась. Трифон с поклоном пропустил Глафиру вперед и отступил в коридор. Она осталась одна в небольшом закутке, завешенном с трех сторон плотными бордовыми портьерами и оттого напоминавшем карету с задернутыми окнами. Глафира приостановилась и прислушалась. Из комнаты не доносилось ни звука, лишь потрескивание свечей, отсветы которых бродили по занавеси.

Нос уловил запах свечного воска, трав и еще каких-то снадобий, которые сообщали помещению тяжеловатый хворобный дух. Тут что-то скрипнуло, раздался шорох, а потом слабый, какой-то незнакомый голос окликнул:

— Трифон, это ты? Кто там?

Глафира вздрогнула, будто пробудившись, огладила платье спереди и, превозмогая волнение, шагнула за портьеру. В комнате царил полумрак, и оттого она выглядела тесной. В углу, возле икон теплилась лампадка, освещая строгие лики. Глаза святых смотрели прямо на вошедшую, то ли осуждая, то ли ожидая чего-то. Окно напротив двери было плотно зашторено, и казалось, что уже поздний вечер. На столе возле окна стоял зажженный трехсвечный канделябр, заляпанный воском. Свечи в нем догорали. На прикроватной тумбочке, уставленной какими-то склянками, тоже подрагивал огонек.

На смятой постели, на высоких подушках полулежал Гордей. Лицо его побледнело, щеки ввалились, и даже мягкий свет канделябра не мог скрыть нездоровый цвет лица. Темные волосы в беспорядке разметались по подушке, а глаза, когда Гордей их приоткрыл, чтобы рассмотреть вошедшую, лихорадочно блеснули. Белки и веки были красны, будто заплаканы. Молодой граф болезненно прищурился, хотел было что-то сказать, но всхрапнул, как лошадь, и закашлялся.

Глафира, забыв про стеснение, кинулась к нему. Молодой граф махнул куда-то в сторону. Заметив на столе графин с водою и поильник, Глафира мигом наполнила его и подала Гордею. Тот прижался губами к носику и сделал несколько жадных глотков. Потом наконец оторвался от сосуда, хрипло втянул воздух и приложил руку к груди.

— Любезная Глафира Андреевна, – начал он полушепотом. – Премного благодарен вам за помощь и за ваше участие. Простите, что вынужден принимать вас в таком виде…

— Полно вам, Гордей Касьянович, – Глафира приняла у него поильник и пристроила на тумбочку среди склянок. – Как вы себя чувствуете?

— Доселе я думал, что неважно, но теперь, когда увидел вас, мне много лучше, – потрескавшиеся губы Гордея дрогнули в слабой улыбке. – Я несказанно рад, что вы почтили меня своим присутствием. Один ваш добрый взгляд разгоняет хвори.

Краска бросилась в лицо Глафире, и она завозилась, пододвигая табурет к постели больного. Как только она уселась, горячие пальцы молодого графа завладели ее рукой. Глафире стало так тепло и радостно, как было последний раз на Рождество еще в детстве. Она опустила глаза, но руки не отняла. Мысли о приличиях были немедленно изгнаны: что не сделаешь для выздоровления занемогшего?

— А… что говорит доктор? – Глафира наконец решилась поднять глаза на Гордея.

— Казимир Иванович, несмотря на всю строгость, позволил мне принять у себя прелестную гостью, а это значит, что угроза жизни отступила. – Молодой граф глядел на Глафиру не отрываясь. – В этом есть ваша огромная заслуга. Принять мед, переданный вами! О, сама мысль об этом, мысль о вас исцелила меня. Благодарю, о благодарю вас!