Книга Усадьба Сфинкса, страница 107 – Константин Образцов

И действительно, около полудня в дверь моей комнаты постучали. Я отложил в сторону книжку и поднялся с кровати. На пороге стояла Дуняша; в руках у нее был объемный полотняный чехол с торчащим крюком вешалки.

— Меня Обида Григорьевна прислали с костюмом для вас, – тихо сказала она.

— Спасибо, давайте, – ответил я и взялся за вешалку.

Дуняша потянула чехол назад, смущенно потупила взгляд и еще тише произнесла:

— Померить надо. Вдруг подогнать придется.

Я пропустил Дуняшу в комнату и закрыл дверь. Было тихо. В окно лился тусклый свет пасмурного осеннего дня. Под чехлом оказался старомодный черный фрак, брюки с лампасами, белая рубашка с манишкой и жилет цвета слоновой кости; ткань была превосходного качества, чистой, но местами заметно потертой, и я вспомнил о висящих в подвалах старинных нарядах с притаившимися внутри призраками давно истлевших и рассыпавшихся мертвецов, так что, как показалось на миг, даже ощутил сладковатый запах гниения. Дуняша протянула мне небольшой бархатный мешочек: там оказались белые лайковые перчатки и свернутая лента галстука-бабочки. Комната была небольшой, Дуняша стояла совсем близко ко мне и возникла неловкость.

— Вы переодевайтесь, я не стану смотреть, – сказала она и по-детски зажмурилась.

Я снял брюки, стянул водолазку и стал одеваться. У Дуняши дрожали веки.

— Я готов, можете открывать глаза.

Дуняша поморгала и принялась меня осматривать: провела ладонями по лацканам, чуть одернула полы, а потом, приподнявшись на цыпочки, расправила стоячий воротничок. Ее дыхание пахло мятой и щекотало шею. На левой щеке краснело пятно, в котором отчетливо различались очертания пятерни.

— Слышал, что вы пугаетесь мертвецов, – сказал я.

Дуняша поняла, зарделась и помотала головой.

— Нет, это за другое. Я скатерть прижгла. Такая суматоха сегодня с утра, надо и Римме помочь, и шторы со скатертями погладить, а тут вдруг на кухню звонит молодая госпожа и просит принести для ее лисички молока и поесть что-нибудь. Ну это же Мария Аристарховна, я и метнулась, и впопыхах утюг забыла на скатерти, а когда прибежала, там пятно уже. Вот Обида Григорьевна и рассердилась… Но это ничего, я сама виновата.

Дуняша смотрела на меня снизу вверх. У нее были блестящие влажные глаза цвета спелых каштанов.

— Спасибо большое, – сказал я. – Фрак подошел идеально.

— Хорошо, – вздохнула она. – Я побегу тогда, а то еще дел столько…

Дуняша ушла. Я посмотрел в зеркало: бальный костюм действительно был словно на меня скроен, и мой зеркальный двойник походил на мертвеца, воспрянувшего из небытия, чтобы сплясать мазурку на балу в ночь осеннего равноденствия.

* * *

К восьми часам вечера Усадьба Сфинкса сверкала огнями. Всегда скуповатый Аристарх Леонидович, экономящий на электричестве, нынче велел зажечь все уличные фонари, так что и прямая аллея к северным воротам, и длинная извилистая дорога к южному въезду, обычно освещенные редким пунктиром тусклых огоньков, сейчас сияли золотистыми праздничными гирляндами. На террасе у входа ярко горели темно-красным чадящим пламенем большие факелы и трепетали на осеннем ветру уличные свечи. Фонтан неожиданно ожил, и переливающиеся отражением разноцветных отблесков струи воды стекали по пирамиде из пяти чаш, разбегаясь рябью по черной воде бассейна. В Большой гостиной не было и следа сухих листьев и сора: каменные плиты пола сверкали чистотой, вместо засохших цветов в каменных вазах пламенели крупные розы и распускали бутоны нежнейшие белые лилии, на высоких окнах от потолка до самого пола висели тяжелые, изумрудного цвета портьеры, забранные витыми золотыми шнурами. В исполинской люстре под потолком ярко сияли стилизованные под свечи электрические лампы. На белой скатерти огромного стола в Большом Обеденном зале сверкали серебро и хрусталь, возвышались витые причудливые подсвечники, а в самом центре огромное блюдо мейсенского фарфора, в котором сочились слезой толстые ломти ананасов, проложенные яблоками и спелыми грушами, удачно прикрывало коричневое пятно от утюга. Торжественно и уютно пылали, потрескивая, поленья в каминах, наполняя пространства залов легким ароматом древесного дыма. В Бальном зале приглашенный тапер в белом фраке уже сидел за клавишами огромного старинного «бехштейна»; в Картинной галерее Архип, вполголоса матерясь, заканчивал собирать буфетную стойку, а Герасим вносил в двери Малой гостиной ломберный стол, легко подняв его над головой, словно восточная женщина, несущая поднос с фруктами.