Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 18 – Есения Серафим

Служанка от неожиданности выронила ветошь, и та с глухим стуком упала на паркет. Круглые брови девки удивлённо взлетели вверх, а лицо пошло пунцовыми красными пятнами от неподдельного испуга.

— Батюшки, княжна матушка… — испуганно прошептала девка, судорожно крестясь на тёмную лампаду в углу. — Да зачем же тебе бумаги-то эти сухие? Лекарь немецкий строго-настрого наказывал глаза не сушить, покой блюсти! Князь Матвей Дмитриевич, ежели узнают, что в их сиятельства бумагах рылись, мне ж косы-то начисто повыдергают…

— Принеси, я сказала, — перебила её Маргарита, и её взгляд стал холодным, как арктический лёд. — Тайно принеси, в обход братьев. И поспешай.

Акулина совсем сжалась и торопливо засеменила вон. Ожидание затянулось на пятнадцать минут. Чтобы хоть как-то удержать внутренний баланс, её левая рука неосознанно рванулась к правому запястью — пыталась привычно дёрнуть пряжку швейцарских часов. Тонкие пальцы наткнулись на пустоту кружевного манжета.

«Гадство, где мои вещи?» — внутри заворочалось глухое, изматывающее раздражение. Но Рита прекрасно понимала, что здесь её вещей быть просто не может.

Наконец, ржавый засов двери противно скрипнул. В спальню скользнула Акулина, прижимая к груди грязный холщовый мешок, от которого густо пахнуло мокрой рогожей и мышами. Девка испуганно оглянулась, вытряхнула его содержимое прямо на пышную перину Марии и тут же отступила к дверям, точно побитая собака.

— Вот… что утащить сподобилась из прихожей залы, пока князь Константин в конюшнях были, — шёпотом донесла она.

Рита протянула руку к бумагам. Пальцы коснулись шероховатой поверхности пожелтевших листов. На кучу шёлка и кружева вывалилась пачка официальных петровских «Ведомостей» и исписанные чернилами документы с тяжёлыми сургучными печатями. Рита взяла верхний лист, силясь разобрать хотя бы абзац, но перед глазами всё мешалось. Сложные вензеля и неясные буквы упрямо отказывались складываться в понятные слова — её встретила глухая, непробиваемая стена.

Шок сковал разум, спина мгновенно покрылась холодным потом. Рита смотрела на ровные строчки дореформенного шрифта, перемежающиеся чудовищными закорючками, но мозг отказывался складывать символы в чёткие смыслы. Петровская гражданская азбука казалась громоздкой, архаичные титла и выносные буквы превращали текст в нечитаемую вязь, а рукописные листы выглядели как зашифрованные иероглифы.

«Что это за бред? Этот язык, этот синтаксис — абсолютно чужой. Будучи грамотной, я сижу в этой комнате и не могу разобрать ни единой юридической строчки в собственной усадьбе. Это катастрофа».

От этого осознания беспомощности судорожно сжались кулаки. Информационный голод давил сильнее лихорадки. Рита отбросила пачку «Ведомостей» в сторону — шершавая бумага с сухим треском задела глиняный кувшин. В голове бушевал хаос, а время уходило слишком быстро. Без понимания письменности она оставалась идеальной мишенью для Меншикова, и эта слепота душила похлеще любого корсета. Разбросанные по шёлковому одеялу листы казались насмешкой, нелепой преградой, о которую разбивалась бывалая уверенность.

«Ну уж нет. Не верю, что я совсем ничего не могу. Должен же быть хоть какой-то зацеп».

Она смахнула слезу тыльной стороной ладони и принялась перебирать ворох листов, оставленный Акулиной. Рита упрямо ворошила их, пока из папки с сухим шорохом не выпало несколько иных документов. Они были другими: мягкая бумага европейской выделки, аккуратный печатный шрифт, а главное — латиница. Рита затаила дыхание, а в глазах зажёгся огонь вдохновения.