Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 80 – Владимир Короткевич

Очень мне не хотелось идти к Хилинскому, но надо было. Может, узнал что‐нибудь от Щуки? Но я тянул и тянул. Вышел к «Святому Герарду», купил сигарет; на этот раз «Шипка» была, а «БТ» только один блок. И за это спасибо доброму человеку, что прибережет.

— И надолго, товарищ Космич?

— Да нет, дня на два, а там снова…

— Все ищете? – спрашивает он.

— Ищу.

— Бывает, что и находите?

— Бывает, что и нахожу… Чаще всего нахожу… Тут лбом и задницей надо стену прошибать. – Я оттягиваю визит к Адаму как могу. – Дурное дело нехитрое.

— Гм. Тогда в этом городе три четверти таких, «нехитрых».

Я все‐таки иду на Голгофу. И когда Адам открывает мне дверь, меня словно ударяют в лоб чекушей. Той, что по обуху топора бьют, когда он завязнет в пне.

…сидят за столом и чаек попивают полковник Щука и Ростик Грибок. Меня от этой идиллии ударило, словно о стенку. И одновременно снова возник страх. Вернее, он жил все время. Страх перед той запиской. Перед собственным почерком. Откровенно говоря, ни до того, ни после я, в самых трудных обстоятельствах, не боялся. Но одно дело убить на войне, в уличной драке с уличным дерьмом, в состоянии аффекта. И совсем иное, когда вшивые деньги встают между тобой и другом, когда человек за наследство убивает единственного друга. Так подло выманив его из дома.

Лишь тогда, когда люди – все – поймут это, только тогда придет справедливость. До этого ее напрасно ждать.

— Что это у вас беседа и шумно, как в бане?

— Гулко, – неожиданно сказал Грибок, – как в бане или в зале для посетителей в 9‐й клинике.

— А ты что, и там побывал? – спросил я.

— Побывал. Но там лежать – это прости меня Господи…

И в самом деле, зачем ему туда, такому Грибищу? Глупое предположение.

— Я всюду побывал, – сказал Ростик.

— Ну, на Северном полюсе не был, – уточнил я.

— Хватит вам, – вдруг отрезал Щука. – Вы разве не видите, что он еле жив от волнений? Уж эта наша, местных дураков, привычка острить едва ли не под топором.

— Правда, – признался я. – Временами страшно болит голова. Какие‐то странные явления во сне.

— Переутомился ты, хлопец. Отдохни, поспи, поплавай, влюбись, – сказал Щука. – Бросил бы ты это дело. Выеденного яйца оно не стоит. Подумай, что тут к чему? Где плес, а где лес? Где постель, а где костел? А чтобы успокоился – скажу: почерк не твой, Антось. Экспертиза графологическая установила. Почти не отличишь, но не твой. Бумага – твоя.

У меня закружилась голова. В последнее время она так трещала, что я боялся, а вдруг это я в забытьи чего‐то натворил. Поэтому на последние слова я не отреагировал.

— Кто в квартиру ходил? – спросил Щука. – Кто знает почерк?

— Ну-у, отец, тетя… Вы… Ну, соседи… Марьян… Изредка коллеги по работе.

— Отпадают.

— Ну, на женщин не подумаешь, – вдруг сказал Хилинский, – да и была она одна. И теперь ее нет.

Я был благодарен ему, что он не дал мне назвать имя Зои. Последнее это дело мужику катить бочки на женщину, которая была с ним.

— Хорошо, – сказал Щука. – Это, наверняка, не связано со всеми событиями, твоя старая байка. Кстати, возьми книгу и – вот тут на кальку сделано несколько копий… Оригинал оставим у себя. А что у тебя нового?

Я кратко рассказал.

— Вот это уже любопытно, – сказал Щука. – И, главное, мы сами не знаем о расстрелянных, кто, за что и как. Если что‐то интересное узнаешь – говори вот с ним, – кивнул на Адама. – А сам своим делом занимайся.