Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 77 – Владимир Короткевич

Теперь я был почти уверен, что именно в башне над теми вратами горел ночной огонек, видимый с одного пункта дороги. И в соседних – вход в подземелье.

— С той стороной, наверное, и военная история связана, – сказал Шаблыка. – Доску в паре километров от деревни видели?

— Видел.

И действительно, стоит небольшой обелиск из серого бетона, и в него вмурована мраморная доска:

На этом месте похоронено

четыреста советских граждан,

зверски убитых 15 июля 1944 года

немецко-фашистскими

захватчиками.

Стояли вы до кончины,

Как подобает людям.

Спите спокойно.

Родина вас не забудет.

— Тогда немцы из деревни всех людей в последние дни выгнали. Думали – стрелять. Но нет. Только заставили в чистом поле под охраной прожить три дня. Кое-кто в облаву не попал, скитался в лесу, но в Ольшанку идти боялся. Так они видели, как шли в направлении замка грузовики под охраной. Много. Штук сорок-пятьдесят. Знаете, эти немецкие, тупорылые. А перед тем как они ехали, туда пригнали большую колонну людей. А потом, очень далеко, выстрелы. На исходе третьего дня. И обратно уже – никто. Знаете, можете догадаться, что это было.

— Знаю, айнзатцкоманды имущество и архивы прятали.

— Почему? Могли ведь вывезти? Хотя нет. Кладно тогда было в полукотле, – рассуждая вслух, сказал Шаблыка. – Дай бог вывести хотя бы часть войск.

Машина начала разрывать фарами неуловимо густеющие сумерки.

— И еще одно, – сказал я. – Не связана ли эта история с другой, очень давней. Ольшанский с немцами сотрудничал?

— Да.

— Мог быть и при припрятывании имущества и при расстреле. Я тут разгадываю одну любопытную головоломку трехсотлетней давности. Страшноватая. И многим она стоила жизни.

— И разгадали? – неожиданно спросил Высоцкий. (Мы думали, что те двое дремлют.)

— Почти.

— Разгадка, видимо, не для среднего человека, – сказал он.

— Ну, зачем так? Если ум цепкий, то как раз на такого. Ну и, конечно, кое‐какие знания надо иметь.

— Ну, тогда это не нашего ума дело. Разве что Шаблыки.

Езно было той небольшой станцией (мало их после войны осталось в Беларуси), где до сих пор на здании висит колокол, в цветнике с одной стороны возвышаются толстенные тополя, а в маленьком зале ожидания полумрак и духота и плачет, канючит чей‐то котенок.

…Когда слезли с грузовика, в микроскопическом станционном поселке уже замигали первые огни. Высоцкий с Гончаренком побежали по своим делам (уговорено было на позднее время), а Шаблыка, у которого в Езно были приятели, прежде чем идти к ним ночевать, а завтра с утра приняться за работу, покуривая со мной на перроне, смотрел вдаль, за далекий огонек светофора.

— Вот почему это так, Антось, что в юности к поезду гулять ходили, как на бал?.. Какая‐то иная жизнь рядом пролетает… Не наша… Может, красивее, а может, и такая, что собаке не пожелаешь. А теперь не тянет. Сидел бы и сидел на своем месте.

— Мхом обрастаем, Рыгор. Стареем.

— Видимо, да… Так что ты там, Антось, говорил про головоломку?

Я в самых общих чертах рассказал ему обо всем, не упоминая, конечно, ни о судьбе Марьяна, ни о книге, ни о содержании написанного, ни обо всей катавасии, вдруг поднявшейся вокруг легенды трехсотлетней давности.

Шаблыка задумался.

— Что‐то во всем этом есть, – наконец сказал он. – Но все равно ничего не получится. Ты не знаешь толщины и длины палки.