Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 55 – Владимир Короткевич

— Пьяные, как гориллы, были.

— Глупость сотворил. Начал защищаться от милиции. А этого делать не следует. С властью не связывайся, – поучал чей‐то положительный голос. – Просто пойди по дороге. Прочь.

Бифштекс был из резины со стальным каркасом. Но, как говорил когда‐то комиссар нашего отряда: «Исчерпай все силы при выполнении задания, мобилизуйся – а сделай».

Я – мобилизовался.

Тем временем оркестр, видимо по заказу, рявкнул обработанное в современном суперджазовом духе попурри из белорусских песен. И это было уж слишком. Два сопляка с патлами, за соседним столиком, подпевали и плакались друг другу в жилетки.

Официантка заслонила розовой ладошкой рот, прикрывая зевание.

— Это что у вас, всегда такая гнусность? – спросил я.

— Почти всегда, – грустно ответила она. – Кроме поздней ночи и выходных. В большие рестораны перестали ходить.

— Гм, – сказал я. – Перестали. Тут директор и объявления дает, и все бегает по учреждениям, и организует коллективные посещения: «Напейтесь в нашем ресторане». Никто не напивается.

— Тогда директора ругают, – сказала она. – Сильно.

Впервые за последние дни я засмеялся.

…Автобус отходил около семи. Оставалось что‐то около часа до заката. Полон автобус людей, которых так редко встречаешь в Минске. От бурого зимнего загара потемневшие лица, котомки, голова утки, торчащая из корзины. Я сел на заднее сиденье: бросает, но зато сидишь выше всех и всех можно оглядывать – и полетел навстречу мягким, розовым уже от низкого солнца холмам, в леса, которые светились добрым светло-оранжевым огнем, и слушал музыку языка, и пил ее, и не мог напиться.

Боже, разговор с бранью можно услышать во всем мире – от Аляски до Австралии, – но такой разговор с такой бранью – только в белорусских автобусах и на наших рынках, особенно на Могилевском, Рогачевском, ну и еще немного на Слуцком. Можно было когда‐то и на Комаровке ^[53], но там теперь стесняются цивилизации и милиционеров. Болтают, правда, что‐то об одесском «Привозе», но я бывал там и скажу: не то, не то.

Чем они приукрашивали свою речь, этого я из уважения к вам не выскажу. Но автобус гомонил, и никто ни на кого не обижался.

— У него в родном доме всегда корчма.

— Ну, это лучше, чем корчма была бы ему всегда родным домом.

Хлопцы с городскими сумками. Опустили стекло и кричат деду, выходящему на улицу из глухого, в темнеющих кронах деревьев, деревенского палисадника:

— Эй, дядька, сидите в хате, не выходите на улицу, а то вас троллейбус задавит.

— Или метро.

— Гы-гы-гы. – И поднимают стекло.

— Ну, это ты уж слишком. Заврался. Нереальная и потому глупая фантазия. Откуда в такой Занюханке метро?

Хохочут. Едут домой, навстречу празднику. А я еду навстречу сумеркам. И я растроган, и даже слезы просятся на глаза.

— А ты, хлопец, случаем не был в Новинках?

— Не был.

— Ну так попадешь.

— Вместе пойдем.

И вмешивается какой‐то местный «интеллигент»:

— А это его саданули медной кастрюлей по голове. Так он с той поры время от времени заговаривается… на тему о медных рудниках на Балхаше.

— А он, видимо, у Булак-Балаховича ^[54] когда‐то служил. Коням хвосты крутил. И поэтому до сих пор боится звонков в дверь.

Тьма бежала навстречу, подскакивала и опадала впереди полоса света, автобус засыпал, а я сидел и слабо улыбался отчего‐то.