Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 52 – Владимир Короткевич

И все уже было готово, даже пузырек вечных чернил в полиэтиленовом мешочке и книга 1908 года издания «Ольшаны» (Княжество, староство и повет Ольшанский в их историческом бытовании). И я купил еще пятнадцать «шестьдесят пяток» и три цветных «ДС» и достал у знакомого фотографа десять широких «орвоколёров», а у знакомого продавца десять «орвоколёров» узких. И достал хорошего чая, и отремонтировал свой «Харкiв». И наточил свой ножик, и купил пластыря, чтобы заклеивать футляры для кассет, и… Словом, работы мне хватило, и я постарался сделать запасы, чтобы не портить коммерции столичным продавцам.

Но прежде следовало еще раз сходить на квартиру Марьяна (передачу вещей в музей позволили отложить до моего возвращения из Ольшан). Я не хотел идти туда без свидетелей, а преимущественно потому, что это было бы слишком тяжело – идти туда одному. Поэтому я зашел к Хилинскому, и «Абель с Бобкин-стрит» согласился составить мне компанию. Вернее, охотно прервал свое сегодняшнее dolce far niente ^[49].

На улице девушки часто все еще оглядывались на него: высокий, но не такой верзила, как я, «треугольный», плечистый, но почти совсем без бедер. И я сожалел, что такой прекрасный образец рода человеческого пропадает, но и до глубины души жалел его и понимал. В конце концов, он не достоин был сочувствия. Скорее, удивления и уважения.

Сердце мое опять болезненно сжалось перед дверью, когда я подумал, что не услышу я собачьего лая, не отворит мне дверь мой друг. И в квартире разило нежилым, застоявшимся воздухом. Я открыл форточку, взял себе несколько его любимых книг, небольшую модель корабля (никто уже, кроме меня, не знал, что он всю жизнь мечтал о море, но был лагерь, была до и после война, было испорченное сердце), снял со стены одну гравюру из хороших, но не музейных и подарил ее Адаму:

— Ну вот и все.

И тут я заметил на столике возле кресла книгу. Я знал: тут всегда лежали последние книги, которые он читал, и я захотел посмотреть, что это было, последнее.

Это была «Книга джунглей». Я решил взять и ее, и тут из книги выпал маленький листок бумаги. Лежал, видимо, как закладка, а осмотр помещения, конечно же, был поверхностным.

Я подал записку Хилинскому. ^[50]

— Это что?

— Ничего. Мой почерк. И бумага моя.

— И что ж получается?

— Получается, что убил я.

Все во мне словно окаменело. Адам внимательно осмотрел меня.

— Вот что, хлопец, давай ты мне эту писульку, а я отвезу ее Щуке… Достаточно того, что ты на ней отпечатки пальцев оставил.

Он взял бумажку чистым листом бумаги.

— И книжку твою завтра давай Щуке. В самом деле, что‐то тут не то. А с твоей полоски сделай копию.

— Сделал.

— А полосу спрячь. Ну вот. Возьми еще и гравюру и кати домой. Я – туда. А то на тебе лица нет.

…На лестнице почему‐то не горел свет. Я был уже на два марша ниже своей квартиры, когда услышал какой‐то странный звук. Что‐то меня насторожило, и я застыл. Скрипение повторилось. Я был уже на один марш ниже своей площадки, когда снова услышал тихий резкий скрежет и заметил в темноте невыразительный силуэт, тусклую человеческую тень. Кто‐то взламывал замок моей квартиры. И тогда я на цыпочках начал подниматься. Скрежет. Еще скрежет. Я был уже почти на месте, когда тот, видимо, что‐то почувствовал. Раздался лязг, словно кто‐то вырывал ключ, а потом тень скользнула мимо меня, толкнула плечом – книги упали – и бросилась вниз по лестнице. Несколько мгновений я стоял ошарашенный, а потом рванулся за ним, что, принимая во внимание темноту, было нелегко.