Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 138 – Владимир Короткевич

Издали еще, через дверь, которая вдруг тихо отворилась, я увидел, как кто‐то неуловимой тенью, без единого шороха, приближается к сторожке.

Ближе, ближе. И вдруг портреты все скосили глаза в сторону двери. В них был неприглядный ужас.

Приближавшееся нечто материализовалось на пороге и ступило в комнату. Вид этого нечто был вообще‐то человеческим. Только шеи не было. Затылок со всех сторон полого переходил в аппрофигиальные концы ключиц, в плечи. И глаз не было, и рта. Просто на этих местах были небольшие углубления. Так как существо от затылка до стоп было покрыто белой и толстой, как лишайник, длиной сантиметров в семь шерстью.

Существо приближалось в неподвижном воздухе, и портреты переводили полные страха глаза с него на меня.

…И тут я словно разорвал невидимые цепи на руках и ногах, прыгнул, каким‐то чудом миновал его и бросился в дверь. Ноги не хотели бежать, и тогда я начал делать прыжки. Так, как это всегда бывает во сне, когда не можешь убежать от погони.

…Конь передо мной. И я взвился на него, не опершись ни ногой на стремя, ни руками на загривок.

Чудо произошло, что ли? Но не было уже замка, костела, плебании. Была та поляна, на которой вынужден был отпустить нас Витовт Ольшанский, и Сташка, да нет, Ганна, рядом, и запутывание следов, подсознательное предчувствие нами чего‐то недоброго.

Такое болезненное, такое тревожное предчувствие какой‐то неминуемой, неотвратимой, неясной беды.

Кони бешено мчатся. Разбиться насмерть, но не свернуть. Вот-вот уже будет река, и челны, и путь к Неману, а там – к свободе.

Вот и челны. Однако их что‐то слишком много.

Не те челны.

И, отгораживая нас от челнов, от серебряной чешуи на воде, вытянулся ровной линией конный аршак. Второй конный аршак.

Посланный по воде пересечь нам путь. Сразу посланный по воде, без необходимости блуждать в чаще и запутывать следы.

Тускло отсвечивают при лунном свете стальные и посеребренные латы. Подняты забрала и лица всех в тени, и потому кажутся слепыми или спящими. Свисают со шлемов султаны, волосяные, гривами, и из перьев.

Вырезные поводья отпущены. И ртутный блеск на наконечниках длинных копий, на саблях, на булавах и боевых молотках-клевцах.

Теперь уже не убежишь. Приближается цепь всадников.

— Ну вот. Судьба не была милостивой к нам.

…И тут же какое‐то каменное строение, и туда бросают разного размера тюки, мешки, ящики. Они соскальзывают куда‐то вниз, как киль по просаленному желобу, когда корабль или ладью спускают на воду. И ночь. Слегка потемнела, так как луна вот-вот скроется. А вокруг нас с Гордиславой десяток воинов и Витовт Ольшанский на вороном коне.

— Ну вот, паны радцы ^[174], – обращается он к воинам, – вот паны райцы. Обойдемся без раженья ^[175], без судьи и подсудка ^[176], без провста ^[177], без подскарбия, чтобы тот возвращенные сокровища считал. В конце концов, пусть полежат с ними, пока тут с проверкой этот Груган, крук этот, Станкевич, будет торчать.

Он указывает воинам на нас:

— Совлеките с них ризы ^[178].

Одежда падает к нашим ногам, в траву.

— Что, умет? Встретились‐таки все же. Ничего, защитник ваш спит. Ой, крепко сонное вино. А вас? Вас я таким напою, что в свое время навеки уснете. Воры.

— Замолчи ты, ворюга, – отвечает Валюжинич моими устами. – Предал твой пращур Слуцкого, ограбил и князей тех, и короля. Да и ты весь в него. Меня и друзей моих продал, обобрал короля. Так что не хайлал бы так. Слишком ты ущипливый ^[179]. Вот за эту ущипливость к нам, за насмешку над нами, за вороватость так тебя будут щипать щипцами, клещами да клешнями, что мясо с костей полетит. Злодейству твоему свидетелей много, а главный – Бог.