Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 136 – Владимир Короткевич

Я не присутствовал на апелляционном суде, не был свидетелем исполнения приговора. Был за границей и остался там еще на год, потому что 1 сентября началась война.

Поляки будто бы напали на радиостанцию Гляйвиц.

— И все‐таки, как это произошло?

— Говорю, Мацыевский выехал. И хорошо, что покончили хотя бы с одним подонком перед тем, как Польше как никогда понадобились настоящие люди.

Они все‐таки были людьми слова, мои спутники. Сказано – сделано. Явился в назначенный срок к костелу и монастырю бернардин – условие остается в силе. Точен – значит, подбросим почти до Ольшан из Кладно. Даже Хилинский был в наличии, хотел послушать о моем разговоре с бывшим прокуратором, потом вернуться в Кладно, а назавтра приехать вновь, уже автобусом.

В ту минуту, когда я влез в наш «козел», они как раз заканчивали какой‐то спор, возникший значительно раньше.

— Бросаетесь вы терминами, которые дали людям, юриспруденцией, – резко бросал Хилинский. – А на мой взгляд, самое мерзкое в каждой профессии, особенно если ты наделен властью, – принуждать людей кротко, смиренно и покорно, без скандалов терпеть несправедливость. Я это видел… В разных краях.

— Пережитки, – буркнул Клепча.

— Ну да, – сказал Щука. – Спутал Божий дар с яичницей. Видит пережитки капитализма во всем, что ему не по душе. А он того капитализма и не нюхал. А что, скажем, дед такого‐то товарища был… ну… губернским казначеем, так давай обвиним в этой нашей истории внука первого встречного заведующего ОблФО. Так вот, твой «подозрительный» – это человек хороший, это человек на своем месте – какого тебе еще рожна? И запомни, впредь себе таких штучек не позволяй. Невиновен – отпусти. Не бойся, самолет он не захватит. У него автомата нет. И другой родины тоже.

— Абстрактный гуманизм!

Странные чувства вызывал во мне этот человек.

— Абстрактный гуманизм, – снова вмешался Хилинский, – это если бы Гитлера защищал за то, что вегетарианец и собак любил. Это если бы я подлеца, который собрата своего в пятьдесят лет инфарктом доконал – и не одного, – по головке гладил. Смотри, Клепча, все это не кончится добром. Не теперь, так в четверг… Рассказывай, лучше, Антось, что там было.

Я рассказывал подробно, и потому, когда закончил, мы были уже на подъезде к клубу в Ольшанке, сегодня неживому и закрытому на замок.

— Н-да, история, как говорится, страшнее страшной выдумки, – присвистнул Щука. – Так это клуб?

— Ага.

— Так пройдем до места, где на тебя напали.

Спустя пару минут все рассыпались по лощине, а я показывал им, что и как тут было.

— Молодец, – отчеканил вдруг Щука.

— А мне как раз это и подозрительно, – говорил, как будто резал, непреклонный Клепча. – Четверо не сумели одолеть одного. И завещание в вашу пользу. И эта записка. Кто знает, насколько безошибочна графическая экспертиза. – Он говорил довольно язвительно, но так учтиво, что, казалось, вот-вот начнет дрыгать ножкой.

— Перестаньте быть таким нудно-учтивым. – Это сказал полковник, негромко и сухо. Он, видимо, не стеснялся меня и был в состоянии тихого бешенства. – Здесь вам не Несвиж, а группа милиционеров. Но даже Радзивиллам было плевать на условности. Им доказывать свою родовитость было незачем.

Я простился с ними по дороге в деревню. Они пошли к машине, тихо беседуя между собой. И непременно молчали бы, если бы знали, какой у меня слух.