Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 101 – Владимир Короткевич

— Бу-бу-бу-бу…

Подходя уже к плебании, я подумал, что да, возможно, это и сумасшествие, но какое‐то уж очень осмысленное. Удобное для человека безумие. Лопотуху тоже нельзя было вычеркнуть из списка. На него пока еще тоже падало подозрение.

Едва я успел на пару дней возвратиться в родные пенаты, едва снял рюкзак, как забренчал в нежилой квартире звонок и я увидел в двери лицо «мистера Смита с Бобкин-стрит».

— Я на минутку к тебе… На вот, здесь копии с твоих лент и с тех букв, которые не расшифровал. Думай. Припрячь только хорошо. А книга пусть пока остается в ведомстве Щуки. Так надежнее… Э, брат, да ты что‐то исхудал на деревенских харчах… Так вот, приходи в восемь чай пить. Щука тоже будет.

— Спасибо. – Я едва успел это сказать, а он уже испарился.

Одну копию я засунул в тайник (половину), вторую половину засунул в десятый том третьего издания произведений Ленина, с. 492, где «Белорусская социалистическая громада». То же сделал и с другими половинами. В «Материалы по археологии», издание АН за 1960 г. В воспоминания А. фон Тирпица. В «Антологию белорусского рассказа», т. II, с. 289.

Если во время моего отсутствия кто‐то и сделает дотошный обыск, то черта с два перетрясет все случайные книги. А если во все сразу лезть, то это делал бы разве один я, болван, да и то вряд ли.

При этом я вспомнил, как зашли мы однажды с друзьями к знакомому, талантливому лоботрясу, и увидели, что вокруг книжный развал, а хозяин лихорадочно листает какой‐то том.

— Ну, вот тебе. А мы хотели тебе предложить сбегать за пивом… А ты… Да, видимо, ты работать начал.

— Э-э, – с досадой отмахнулся он. – Не в том дело. Вот спрятал от жены сто рублей в книгу, да и забыл в какую.

Хохотали мы тогда все, как гиены.

Ровно в восемь я осчастливил соседа своим визитом. И чувствовал бы себя совсем хорошо, если бы не увидел на тахте рядом со Щукой еще и лейтенанта Клепчу, которого я по известной причине не уважал и уважать в дальнейшем не собирался. Терпеть не могу «непреклонности», «проницательности» и откровенного любования собой. Да и вообще он тупица.

Хилинский, поставив на стол стаканы, розетки, вазочки с тремя сортами варенья и все такое прочее, разливал горячий, почти черный, с отливом в бордовое, чай.

— Послушай, может, ты вначале поел бы чего. Цыпленок есть холодный, можно подогреть. Оливки.

— Да нет. Сыт.

— Тогда пей чай. Рассказывай.

— Только слишком в психологию не лезь, – предупредил Щука. – Эта дама у нас редко ночует.

Я рассказал обо всем, что успел узнать. Боюсь, что болтал довольно долго и бессвязно, но они слушали внимательно.

— Кончил? – спросил наконец Щука. – Насчет тех, которых расстреляли, – вот это интересно. Знали мы о расстреле, а об обстоятельствах, которые ему сопутствовали, к сожалению, мало. Насчет казни брата Высоцкого за подполье – тоже не знаем ничего. Имя только – Владак Высоцкий. А о том, кого на смерть поляки в тридцать девятом осудили, – ну, об этом также не намного больше знаем.

— Архив сгорел, – сказал Хилинский. – Но слухи, что убит был провокатор, – они были. Вот портрет того, Крыштофа.

— Немного похожи, – сказал я. – Вы не могли бы мне сделать копию?

— Бери, – сказал Щука. – Это и есть копия. Неважная. Ведь и фотография была плохая… А еще берите вот это. Едва отыскал.