Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 85 – Ри Даль

— Делайте, как она сказала, — рявкнул Хальдрим. И от этого рыка вздрогнули, кажется, даже стропила.

Тут же кто-то понёсся за водой, кто-то — за полотном. Хальдрим и Торстен подхватили Фрейвида с двух сторон — осторожно, бережно, как несут не мужа и не воина, а младенца, — и понесли. Я шла рядом, придерживая безвольно мотавшуюся руку конунга, и приговаривала какие-то глупости — «потерпите, ещё чуть-чуть, сейчас, сейчас», — как будто это могло помочь, как будто слова что-то значили.

И вот тогда — на полпути — я и заметила Брегарда.

Он стоял в стороне, у самого края толпы. Стоял ровно, чуть прислонившись плечом к косяку уцелевшей пристройки. На лице — приличествующая случаю мрачность. И ни одного движения навстречу.

Что-то царапнуло у меня внутри — холодное, тонкое, как игла. Я не успела ни понять, ни обдумать. Слишком была сосредоточена на другом.

Фрейвида внесли в помещение и уложили. Следом в узкую комнату набилась половина посёлка.

— Все вон, — сказала я ровно.

— Госпожа... — начал кто-то.

— Вон, я сказала.

Они выходили медленно, оборачиваясь, и я знала, что они думают, но мне было всё равно. Наконец остались мы вчетвером. И ещё Улаф, которого Рагнильда прижимала к юбке так крепко, будто боялась, что иначе его унесёт ветром.

— Рагнильда, — мягко сказала я. — Уведите Улафа. Ему здесь нельзя. Ему не надо этого видеть.

— Я... — она задрожала. — Я не оставлю Фрейвида. Я не могу.

— Рагнильда, — Фрейвид приоткрыл один глаз. — Уведи его. Лучше уведи.

Она ещё мгновение колебалась, а потом наклонилась, поцеловала мужа в лоб и, подхватив рыдающего Улафа, вышла.

Почти сразу же на её место явился жрец. Старик-нордар, высокий и сухой, как обугленная сосна, с длинной седой бородой, перевязанной чёрными ремешками. На груди — костяные подвески, на запястьях — браслеты из тёмной кости. Он вошёл, не глядя ни на меня, ни на Хальдрима, опустился у изголовья Фрейвида и принялся доставать из кожаной сумы свои предметы. Плошку с какой-то тёмной жижей. Связку пучков, от которых сразу запахло горьким — полынью, должно быть, и ещё чем-то незнакомым. Гладко обточенные деревянные дощечки, на которых были вырезаны и натёрты сажей знаки. Руны.

Он начал петь. Тихо, почти не разжимая губ, на низкой, гудящей ноте. Слов я не разбирала — может, и слов там не было, одно гудение, одно дыхание, одна тёмная, древняя тоска. Он чертил руны на лбу Фрейвида разбавленной сажей. Чертил руны на его груди. Чертил руны на полу вокруг лавки.

«Не стану ему мешать, — подумала я. — Пусть. Если Фрейвид умрёт — пусть умрёт со своими богами. Если выживет — пусть знает, что они были рядом».

Я вымыла руки — дважды, затем плеснула на нож кипятка. Иглу принесли. Тонкую, из обработанной кости, какой женщины здесь штопают свои рубахи. Стерилизовать её толком я не могла — но держала её в самом синем язычке свечного пламени, держала, пока кость не задымилась, и шептала про себя странные молитвы, в которые сама уже почти не верила. Нитку — конский волос, чистый, выдранный из гривы прямо при мне и обмытый кипятком. Тоже не лучшее, но единственное, что было.

Хальдрим стоял у изножья лавки. Смотрел. Не вмешивался.

Я работала тихо. Промывала рану кипячёной водой, остужённой ровно настолько, чтобы не свариться самой; промокала чистым полотном; вглядывалась, насколько глубоко вошёл клинок. Глубоко. Глубже, чем хотелось бы. Но кишечник, кажется, не вскрыт — иначе уже шло бы из раны то, что я хорошо знала, от чего здесь не было ни единого средства. Я наложила тугой, тщательный, многослойный шов — сначала глубокий, изнутри, потом поверхностный. Руки у меня были на удивление спокойные. И вспомнили они движения так, словно не было тех десяти лет неподвижности. А вот голова дрожала. Голова и сердце.