Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 142 – Ри Даль

Торстен молча оглянулся, шагнул к одной из стоек, у которой ровными рядами лежали запасные клинки и топоры, и снял оттуда короткий, на узкой рукояти, ручной топорик, очень похожий на тот, которым учил меня орудовать Хальдрим.

Я приняла его. Он лёг в ладонь, как будто всегда там лежал.

— Спасибо, Торстен.

— Только не лезь вперёд, госпожа. Прошу тебя. Обещай, что ты будешь у меня за плечом. Хорошо?

— Хорошо, — соврала я.

И в этот же миг с правого края частокола раздался треск. Тяжёлый, протяжный треск разрывающегося под напором тарана дерева.

Халийцы вошли в Тундгард.

Самое страшное в настоящем бою — это то, что в нём не происходит ничего из того, что ты себе представлял, когда читал о бое или видел в кино.

В нём, во-первых, удивительно сразу делается темно. Снег идёт стеной, дым от подожжённых факелов смешивается с дымом подожжённой кем-то соломы у конюшен, и солнце — то самое, которое только-только начало восходить серым ободком, — никуда не девается, но его будто бы нет. В этой полутьме у тебя пропадает всё — все ориентиры, все цвета, всё понимание. Ты на самом деле никого не узнаёшь. Ты видишь только тёмные сгустки и иногда — короткое, ярко-белое мигание клинка. Остаётся только инстинкт — выжить. Просто выжить. Любой ценой.

Во-вторых, в нём удивительно громко. Я не думала, что от криков может быть так громко. И не от воинских криков — а от криков женщин и стариков, которые отступают со двора в дома. И от воя халийских труб. И от глухих ударов металла о металл — этот звук я никогда в жизни не забуду. Он совсем не такой, как в той другой моей жизни в фильмах. Он гораздо более тупой. Гораздо более тяжёлый. Как удар каменной плиты по большой пустой бочке.

И в-третьих, в нём время идёт по-другому. Я не могу сейчас сказать, сколько длилось то, что я сейчас попытаюсь описать. Мне кажется — час. А по правде, может быть, это длилось и десять минут, и три часа, я не знаю.

Помню, как Торстен крикнул: «Налево, налево, госпожа, налево!» — и я бросилась налево, и в эту же секунду в то место, где я только что стояла, ткнули копьём. Я обернулась — на меня шёл высокий человек с рыжей бородой и узкими, как два разреза, глазами, и я успела взмахнуть топором так, как меня учили, — всем корпусом, а не рукой, — и попала ему в грудь. Я почувствовала, как под моими руками чавкнуло железо в кости. Меня едва не вырвало. Я выдернула топор и отбежала. Человек упал.

Я помню, как мимо меня пролетел Исульф, и как он сходу взял за горло того, кто стоял у мечника, бившегося с Торстеном. Я видела, как из-под его челюстей хлынуло тёмное.

Помню, как женщина тащила за собой по снегу маленькую светловолосую девочку. И как у самого колодца у этой женщины подломились ноги. Я подбежала, схватила её сразу с двух плеч, потянула на себя. И тут же, в наклоне, увидела — у неё в спине, между лопаток, тторчит длинное чёрное оперение.

Девочка смотрела на меня снизу вверх и не плакала. Совсем не плакала. У детей у нордаров оказалось редкое, страшное свойство — они почти не плакали, когда страшнее всего.

— Беги, — сказала я ей. — Беги. Туда. В тот дом. Видишь его? Беги.

И она побежала. И я не знаю, добежала ли.

Я помню, как у самой длинной стены столкнулась с Хальдримом. Он был весь в чужой крови — рубаха разорвана, на щеке свежая ссадина, в глазах — что-то такое, чего я раньше у него не видела никогда: совсем не ярость, совсем не страх. Что-то ровное и страшное. Так смотрит человек, который понимает, что времени у него больше нет, и что задумываться о собственной смерти ему сейчас не положено.