Книга Наследник пепельного клана, страница 83 – Андрей Любимов

— Мои архивы исчезают не сами.

— Разумеется. Ничего важного никогда не исчезает само. Ему помогают.

Ратский наконец заговорил:

— Николай, не загоняй себя. Тебе предлагают не грабёж, а схему выживания. Временное перераспределение. Попечительский мост. Нормальное политическое решение.

Отец повернул голову.

— Нормальное для кого?

— Для всех, кто не хочет аварии в столице и не хочет, чтобы на твоём упрямстве заработали Вельские, Воронцовы или любая другая голодная сволочь.

— На моём упрямстве? — тихо спросил отец. — Или на моей подписи, Игорь?

Вот тогда Ратский отвёл взгляд первым.

Коротко. Почти незаметно.

Но Алексей увидел.

Память крови не интересовалась приличиями. Она показывала не только слова. Она показывала, кто в какой момент моргает не там, где надо.

Белоярцев положил ладонь на край стола.

— У вас ещё есть возможность выйти из этого не побеждённым, а разумным, — сказал он. — Вы отдаёте резервный узел сопряжения на закрытое хранение. Сервисные пакеты переводятся в попечительский контур. Южная дуга стабилизируется без скандала. Ваш дом получает отсрочку, защиту и шанс не умереть окончательно.

— А цена? — спросил отец.

Белоярцев посмотрел на него почти ласково.

— Ваше имя останется в истории не как имя безумца, из-за которого загорелся город.

Тишина в той комнате была страшнее крика.

Отец медленно сложил бумаги.

— Нет, — сказал он.

— Николай, — выдохнул Ратский.

— Нет, — повторил отец. — И тебе, и ему, и любому следующему. Узел не уйдёт в закрытое хранение. Сервисные пакеты не лягут под попечительство. И если вы думаете, что дом Пепельных подпишет собственное стирание в обмен на приличную формулировку, вы плохо знаете не только меня. Вы плохо знаете память.

Белоярцев не изменился в лице.

Только стал тише.

— Память, Алексей Николаевич, — сказал он, и от этого обращения Алексей вздрогнул, пока не понял, что Белоярцев смотрит не на него, а на его отца, — вещь полезная лишь до тех пор, пока не мешает управлению.

— Вот и вся разница между нами, — ответил отец. — Для вас управлять — значит жрать. Для нас — удерживать.

Белоярцев кивнул так, словно получил именно то, зачем приходил.

— Тогда мне жаль, — сказал он.

— Нет, — сказал отец. — Вам удобно.

Видение дёрнулось.

Резко.

Будто кто-то перескочил не на секунды — на недели.

Ночь.

Другая комната. Меньше. Рабочий кабинет. Запах дыма сильнее. За окном — метель.

Отец стоял у стола, торопливо убирая в железный ящик свёртки бумаг. Марфа Егоровна — моложе, всё такая же жёсткая — держала лампу и говорила что-то, но слов Алексей почти не слышал. Память спешила.

Клим в дверях. Кровь на рукаве. Настоящая, яркая.

И ещё один человек.

В тени.

Лицо не сразу вынырнуло.

Нотариус Гримов? Нет.

Хуже.

Глава окружной герольдии Коршунов.

Сухой, вежливый, весь из тех мелких жестов приличного чиновника, за которыми всегда так удобно прятать предательство. Алексей видел его в детстве. Этот человек ставил печати в их доме. Пил чай в гостиной. Принимал клятвенные записи. Улыбался матери.

И сейчас стоял здесь, белый как известь.

— Я не знал, что они пойдут так быстро, — сказал Коршунов.

Отец даже не повернулся к нему.

— Лжёшь, — спокойно ответил он.

— Николай…

— Ты вынес им ветвевую схему и запасные переходы. Два раза. В первый раз я ещё надеялся, что это дыра. Во второй — уже нет.