Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 56 – Андрей Любимов

— Прекрасно.

— А вы всё ещё допускаете, что я — не только чужая в этом теле, но и возможная наследница её долгов.

— Тоже да.

— Вот и договорились.

Однако за этой сухой откровенностью уже не стояла вражда в прежнем виде. Скорее страшноватое удобство двух людей, которым не нужно друг другу нравиться, чтобы оставаться рядом.

Последний конверт лежал на самом дне папки. Более плотный, с потускневшей синей печатью, уже сломанной. Внутри оказался не лист, а два.

Первый — короткая записка от самой княгини.

«Не смей более брать у них деньги. Если ты права, мы найдём иной способ. Если неправа — ты уже заплатила достаточно. Приезжай немедленно и принеси всё, что у тебя осталось».

Внизу стояла подпись: Оболенская.

Елизавета прочитала записку вслух. Алексей прикрыл глаза на секунду, словно именно этого голоса от тётки и ожидал: властного даже на бумаге.

— Значит, княгиня знала, что Лиза берёт деньги, — сказала Елизавета.

— И всё же продолжала работать с ней.

— Потому что Лиза была слишком полезна.

— Или слишком опасна, чтобы бросить без присмотра.

Она перевернула второй лист.

Здесь не было подписи, только дата — за два дня до падения в воду — и слова, написанные тем самым ровным, холодным почерком:

«Ты заигралась. Если придёшь к княгине с портретом, умрёшь раньше, чем откроешь рот».

Елизавета перечитала медленно.

— С каким портретом?

Алексей взял лист у неё из рук.

— В тёткином доме пропал один миниатюрный портрет, — сказал он после паузы. — Небольшой овальный медальон с изображением моего покойного двоюродного деда. Ничего выдающегося, но тётка держала его не в семейной гостиной, а в своём кабинете, под замком.

— Почему?

— Она считала, что именно с его смерти всё и началось.

— То есть портрет мог быть не памятью, а тайником?

Он медленно поднял на неё глаза.

— Или знаком. Или указанием. Или доказательством, которое не выглядело доказательством для непосвящённого.

Елизавета почувствовала, как внутри у неё что-то неприятно поворачивается. Значит, Лиза шла к княгине не просто со списком, не просто с деньгами и угрозами, а, возможно, с конкретной вещью. С портретом. И за это её могли убить прежде, чем она дошла.

— Мы расследуем не только смерть княгини, — сказала она очень тихо.

— Нет, — ответил Алексей. — Теперь уже нет.

Она встала и прошлась по комнате, не замечая, как пальцы сами сжимаются и разжимаются. До этой минуты всё ещё можно было притворяться, что история Лизы Воронцовой — предыстория. Тёмная, неудобная, но всё же чужая. Теперь стало ясно: она живёт не после неё, а внутри её незаконченного движения. Чужие письма, угрозы, списки, деньги, тайники — всё это не прошлое. Всё это то, что ещё не успело завершиться.

— Лиза шантажировала, — сказала Елизавета. — Или делала вид, что шантажирует. Княгиня знала. Кто-то другой тоже знал. Потом Лиза добыла ещё что-то — портрет, список, доказательство — и решила отдать княгине. После чего её попытались утопить.

— И вместо неё проснулись вы.

Она резко обернулась.

Он не произнёс это как обвинение. Скорее как факт, который теперь уже невозможно вытолкнуть обратно в область невысказанного. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и в этой тишине было слишком много всего сразу: недоверие, усталость, опасность, странная ясность и неуместная, упрямая близость, которая рождалась не вопреки всему этому, а именно из него.