Книга Империя Эйернон. Подари мне счастье, страница 61 – Аля Герм

Здесь пахло им — кожей, старыми книгами, озоном магических приборов и чем-то неуловимо мужским — теплом живого человека, а не льдом трона. — Здесь, — сказал он, запирая дверь на сложный механический и магический замок, чьи шестерёнки щёлкнули, как сердце, закрывающееся от мира. — Здесь ты в безопасности. Пока ты со мной. Он прислонился к двери, его грудь тяжело вздымалась. Казалось, он сбросил с себя невидимый груз в двадцать пудов — не броню, а маску, которую носил сто лет. — Дай мне свою руку, — попросил он, и в его голосе снова проскользнула та самая уязвимость, что была в коридоре — не слабость, а доверие. Он не стал ждать, а сам взял её руку и начал расстёгивать застёжки на своём левом наруче, а затем и на правом. Кожаные перчатки, всегда безупречные, часть его доспеха, упали на пол с глухим стуком — не просто ткань, а знак, что он снимает не одежду, а фасад. И она увидела. Не просто шрамы. Она увидела историю, следы энергетических ожогов, тонкие белые линии хирургических швов от магических имплантов, вживлённых после особенно тяжёлых ранений, переплетающиеся с древними боевыми символами, выжженными на коже в ритуалах, что помнили только воины-фанатики. — Теперь ты видишь? — спросил он тихо, без вызова, с обнажённой болью. — Видишь, что скрывается под титулом, под мундиром, под этим… фасадом? Не принца. Мужчины. И после всего этого… после того, как ты видишь эту карту всех моих сражений, всех моих поражений и побед, выжженную на моей коже… ты всё ещё хочешь быть здесь? Со мной? — Я вижу не шрамы, — твёрдо сказала она, её пальцы, не боясь, коснулись самого страшного, глубокого шрама на его внутренней стороне запястья, следа от магических кандалов, что жгли душу, а не тело. — Я вижу воина. Вижу того, кто выжил. Кто сражался. Кто падал и поднимался. И я выбираю не принца. Я выбираю именно этого человека. Тебя. Он вздрогнул от её прикосновения, будто её пальцы были раскалённым железом, прожигающим прямо до души. — Иногда мне кажется, что там, в темноте, они оставили лишь оболочку. А внутри… только ярость. И страх. Вечный страх снова всё потерять. — Ты не потеряешь меня, — её глаза сияли в призрачном свете голографических проекторов, отражая их холодный блеск и наполняя его теплом. — После всего, что ты сделал сегодня… как я могу бояться тебя? Ты готов был сжечь для меня весь мир. Эти шрамы… они доказывают, что ты умеешь бороться и выживать. А значит, мы выживем. Вместе. Когда дверь за ними закрылась, он прижал её к стене из умного стекла, которая тут же, почувствовав давление, стала матовой, отсекая внешний мир — не просто преграда, а граница, за которой начиналась их реальность. Его поцелуй был полон не голодной ярости, а бесконечной, голодной нежности. Это был поцелуй утопающего, нашедшего наконец воздух — не спасение, а дыхание жизни. — Я боюсь прикоснуться к тебе, — признался он, его дыхание смешивалось с её, горячее и прерывистое, как будто каждое слово давалось с трудом. — Боюсь, что если я дотронусь, то сломаю.

Боюсь, что это сон, и я проснусь в одиночестве. — Это не сон, — она прижалась щекой к его груди, чувствуя под тонкой тканью дорогой рубашки жёсткие шрамы и бешеный, живой ритм его сердца — не машины, не наследника, а человека, что боялся её потерять. — Я здесь. Я с тобой. И я не сломаюсь. Он снимал с неё платье с благоговейной неторопливостью, его пальцы — эти самые пальцы с шрамами, державшие и боевой посох, и государственную печать, — дрожали, касаясь её кожи. Каждое прикосновение было исповедью — не страха, а доверия. Когда он сбросил наконец свою рубашку, она увидела всё. Не только старые шрамы от клинков, но и следы энергетических ожогов, аккуратные линии хирургических швов от магических имплантов, вживлённых, чтобы спасти ему жизнь или усилить его силу — не как у Керсана (гл.5), а как у того, кто выжил вопреки всему. — За все свои долгие годы, — тихо сказал он, и его голос был низким и хриплым от сдерживаемых эмоций, — у меня было немало женщин. Придворных дам, знатных наследниц, красивых и желанных. Но ни к одной из них я не испытывал ничего, кроме мимолётной страсти. Никогда… никогда я не позволял ни одной из них видеть меня таким. Раздевать до гола. Дотрагиваться до этих… следов моих битв. Видеть не наследника, а человека. Ты — первая. Единственная. Единственная, кому я позволил подойти так близко. Единственная, кого я впустил в своё последнее убежище. В свою душу. Она не сказала ни слова. Она просто подошла к нему и прижалась губами к самому страшному шраму на его груди — следу от плазменного выстрела, который чуть не достиг его сердца в битве у Границы Туманов. Потом к следующему от когтей теневого зверя в Тёмном мире. И к следующему — от лезвия предателя при дворе. Целуя каждый шрам, каждый след боли, каждую память о битве, как будто могла своими поцелуями исцелить старые раны и принять всю его боль — не как жертву, а как партнёр. — Они — часть тебя, — прошептала она между поцелуями, её голос был беззвучным дыханием на его коже. — И я принимаю тебя всего. Таким, какой ты есть. Всем твоим прошлым. Всей твоей болью. Всей твоей силой. И тогда в нём что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. Он привлёк её к себе и снова поцеловал — уже не нежно, а жадно, голодно, с той самой яростью, которой так боялся. Но теперь эта ярость была направлена не на разрушение, а на обладание. На соединение. На слияние. Он уложил её на кровать, и его тело прижалось к ней во всей своей обнажённой, шрамированной, неидеальной красоте не как бог, а как человек, что прошёл ад и вернулся. — Ты уверена? — прошептал он ей в губы, всё ещё борясь с последними остатками контроля. — Со мной… таким? Со всей моей тьмой? — Я никогда в жизни не была так уверена ни в чём, — выдохнула она в ответ, обвивая его шею руками и притягивая к себе, как будто хотела вобрать его в себя, чтобы он никогда не ушёл. — Ни в чём. И тогда он перестал сдерживаться. Его руки скользили по её телу, изучая каждую кривую, каждую линию, словно пытаясь запомнить её навеки — не как тело, а как карту своего спасения.