Книга Империя Эйернон. Подари мне счастье, страница 121 – Аля Герм

— Черная гангрена, — прошептал лекарь, беспомощно разводя руками. — Чары Воларда. Проклятые Ночные Всадники... Никакие зелья, никакие припарки не помогают. Замедляет процесс лишь отвар корня жгучей травы, да и то ненадолго. Остаётся только...Он не договорил, но его взгляд и жест, скользнувший к тускло поблескивавшей на груде тряпья пиле, были красноречивее любых слов.

Ниса медленно опустилась на колени в липкую, пропитанную кровью и грязью землю у постели. Она услышала за спиной сдержанный вздох Дагорна — предупреждение, призыв к осторожности, но проигнорировала его. Её мир сузился до этого мальчика и его почерневшей руки.

— Как тебя зовут? — мягко, но чётко спросила она солдата, стараясь поймать его взгляд. Тот медленно, с нечеловеческим усилием, перевёл на неё пустые, затуманенные болью глаза. — Арлин... — прохрипел он, и его губы побелели от напряжения. — Меня... зовут Арлин... — Сейчас будет больно, Арлин, — сказала Ниса, глядя ему прямо в глаза, пытаясь донести до него свою уверенность. — Но это боль возвращения. Боль жизни. Потерпи немного. Дай мне шанс.

В первый миг ничего не произошло. В лазарете воцарилась гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Нисы и учащённым — испуганных зрителей, столпившихся в дверях. Казалось, сама смерть затаила дыхание, наблюдая за дерзкой вылазкой жизни на её территорию.

Ниса закрыла глаза, отсекая всё внешнее. Где-то на периферии сознания она ощущала его присутствие — не физическое, а то, что стало частью её самой. Твёрдую опору его воли, на которую можно было опереться. Она обратилась внутрь, к тому тихому, тёплому, пульсирующему источнику, что бился в такт их двум сердцам — к самой своей сути, к любви к жизни, к памяти о материнской улыбке Изавель, к силе отцовской защиты, к братской верности Янистена. Она думала не о том, чтобы сжечь лёд, а о том, чтобы вернуть то, что было украдено.

А потом из-под её ладоней, сжимавших ледяную конечность Арлина, пробился свет. Не ослепительная, яростная вспышка, а мягкое, тёплое, живое золотистое сияние, похожее на свет первых лучей солнца, пробивающихся сквозь утренний туман. Оно обволокло чёрную руку, и там, где оно касалось, мертвенная чернота и синева встрепенулись, словно живые, и с резким, шипящим звуком, словно раскалённый металл, опущенный в воду, начали отступать. Но это было не таяние в воду. Это было... преображение. Словно сама ткань реальности на этом маленьком участке возвращалась к своему изначальному, здоровому состоянию. Чернота таяла, уступая место живой, розовой, здоровой коже. Синие кристаллы с тихим звоном, похожим на ломаное стекло, рассыпались в золотистый прах и исчезали.

Арлин вздрогнул всем телом и издал странный, сдавленный звук — не крик, а скорее стон, полный невыносимого, всепоглощающего облегчения, как если бы с его души сняли каменные оковы, которые он носил вечность. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из его глаз ручьями, смывая грязь и копоть со щёк. Он поднял свою руку — свою настоящую, живую, подвижную руку — и смотрел на неё с благоговейным ужасом, шевеля пальцами, которые уже мысленно простил и похоронил. Он рыдал, как ребёнок, захлёбываясь от счастья и освобождения, его тело сотрясали спазмы давно забытой надежды.