Книга Предатель. У нас все было, страница 75 – Марина Румянцева

— Это прорыв, Катя! — её голос звенит от радости. — Теперь у нас есть шанс добиться справедливости. Реального наказания для него.

— Да, — соглашаюсь я, но энтузиазм не передается. — Евгения, а если... что если он снова как-то выкрутится? Что если найдет способ сбежать?

— Откуда? Его везут под конвоем. Международным рейсом, специальным самолетом. Сбежать невозможно.

Хочу верить ей. Но за эти месяцы я научилась не доверять словам "невозможно". Миша уже много раз доказывал, что для него не существует невозможного, когда речь идет о спасении собственной шкуры.

— Ты права, — говорю я, стараясь убедить в этом и себя. — Все будет хорошо.

После разговора с адвокатом иду в офис. Работа стала моим спасением последние месяцы — островком нормальности в океане хаоса. Здесь я просто Катя, финансовый менеджер. Не жертва, не героиня новостей, не мать, борющаяся за детей. Просто Катя, работающая с цифрами и отчетами.

Ольга встречает меня с тортом и шариками.

— Я слышала новость! — она обнимает меня. — Весь офис радуется за тебя!

Коллеги собираются вокруг, поздравляют, желают скорейшего суда. Их поддержка трогает до глубины души, но я не могу избавиться от странного чувства тревоги, которое поселилось внутри с вчерашнего звонка.

Что-то не так. Не могу объяснить что именно, но интуиция, обостренная месяцами борьбы, кричит: что-то не так.

* * *

В субботу, когда мы с детьми завтракаем, раздается стук в дверь. Резкий, требовательный. Я вздрагиваю, роняя ложку. Дети тоже настораживаются — после всего, что случилось, они, как и я, реагируют на неожиданные звуки.

— Посидите здесь, — говорю я, вытирая руки о полотенце. — Я открою.

Подхожу к двери, смотрю в глазок. И замираю. На пороге стоит Анна Петровна. Одна, без адвокатов, без обычного высокомерного вида. Она выглядит... сломленной. Постаревшей. Её безупречная прическа растрепана, костюм помят, под глазами темные круги.

Моя первая реакция — захлопнуть дверь, вызвать полицию. Мне запретили с ней контактировать. Но что-то в её виде останавливает меня. Что-то отчаянное, почти испуганное.

— Что вам нужно? — спрашиваю через дверь, не открывая её.

— Поговорить, — её голос дрожит. — Пожалуйста, Екатерина. Я не причиню вам вреда. Просто... нам нужно поговорить.

— Мне запрещено с вами контактировать, — напоминаю я. — Если вы не уйдете, я вызову полицию.

— Пожалуйста! — в её голосе звучат слезы. — Это о Мише. О детях. Пожалуйста, Катя. Я прошу вас.

Катя. Она не звала меня так уже много лет. Всегда "Екатерина", холодно и официально. Но сейчас — Катя. И это, больше чем слова, заставляет меня колебаться.

Открываю дверь, но не снимаю цепочку.

— У вас две минуты.

Анна Петровна смотрит на меня через щель, и в её глазах я вижу такое отчаяние, что невольно делаю шаг назад.

— Миша позвонил мне вчера, — начинает она быстро, задыхаясь. — Из Турции. Последний раз перед экстрадицией. Он... он сказал то, что я не могу больше держать в себе.

Сердце начинает колотиться быстрее.

— Что он сказал?

Она закрывает глаза, и по её щекам катятся слезы:

— Он признался. Что действительно поджег дом. Что хотел... избавиться от вас. От детей. От всех нас. Что мешали его новой жизни.

Мир вокруг меня замирает. Признался. Миша признался собственной матери в том, что пытался убить своих детей.