Книга Развод. Ты назвал нашего сына чужим, страница 77 – Ева Найт

Максим освобождается только через полчаса. Берёт папку, тубус и идёт ко мне, по пути оборачиваясь к задним рядам.

— Он точно не приходил? — спрашивает сын без приветствия.

— Точно, — отвечаю я.

— Может, стоял сзади? Там люди всё время ходили, — не сдаётся сын.

— Я видела вход. Его не было, — повторяю я.

Максим ставит тубус на пол слишком резко. Пластик гулко ударяется о плитку.

— А трансляция?

— Ты запретил смотреть. Я не спрашивала, но Кирилл обещал, — отвечаю я.

— Можно было не послушаться хоть один раз, — вырывается у него.

Я поворачиваюсь к сыну всем корпусом. Мимо проходят люди, поздравляют его, один мужчина протягивает визитку. Максим машинально благодарит и суёт карточку в карман, не читая.

— Он не должен угадывать, какое твоё «нет» настоящее, — говорю я. — Ты запретил приходить и смотреть. Отец сделал ровно то, чего ты потребовал.

— Я знаю, — говорит Максим сквозь зубы.

— Тогда на кого ты злишься? — Я не отвожу от него глаз.

— На себя, мам! — Максим срывается так громко, что Лера возле стенда оборачивается. Он тут же снижает голос, но слова продолжают лезть одно за другим. — Доволен? Я сам не понимаю, чего хотел. Чтобы его не было. Чтобы он пришёл. Чтобы я мог выгнать его отсюда и при этом увидеть, что он всё равно пытался.

— А если бы пришёл, ты бы решил, что твоё слово опять ничего не значит, — возражаю я.

— Наверное. Не знаю, — Максим сдёргивает бейдж.

Сын садится на край низкого подиума. Новый бейдж переворачивается надписью к рубашке. Я устраиваюсь рядом, хотя организатор просит не загораживать макет. Мы сдвигаемся к стене.

— Когда ты был маленьким, Кирилл приходил на каждое выступление, — вспоминаю я. — Даже на тот ужасный утренник, где ты играл второй гриб слева.

— Я был дубом, — возмущается Максим.

— Ты был в коричневой шапке и молчал. Для дуба слишком подвижный, — спорю я.

Максим фыркает. Напряжение немного отпускает его плечи.

— Он тогда опоздал и стоял у двери, — говорит сын. — Я со сцены увидел.

— Потому что парковался в сугробе. Но ты сегодня попросил его не опаздывать, а вообще не приходить, — напоминаю я.

— Я уже понял, — ворчит Максим.

— Нет, ты сейчас почувствовал. Это полезнее, — поправляю я.

Максим толкает меня плечом, но остаётся сидеть рядом. Через несколько минут он переворачивает бейдж, фотографирует надпись «Топ-3» и открывает чат с Кириллом. Пальцы зависают над клавиатурой.

— Не здесь, — решает он и убирает телефон.

Мы помогаем Лере и Глебу упаковать макет. На выходе преподаватель зовёт всех троих отметить результат, но Максим отказывается. Говорит, что хочет душ и тишину. В машине кладёт папку на колени и рассматривает диплом так, будто фамилия может исчезнуть, если отвернуться.

— Следующий этап когда? — спрашиваю я.

— Через четыре дня объявят победителя. Жюри ещё проверяет портфолио и собеседование. Защита тоже идёт в общий балл, — объясняет Максим.

— Ты молодец, — говорю я.

— Я чуть не встал столбом на сцене, — отвечает он.

— А потом продолжил, — напоминаю я.

Он смотрит в окно. У выставочного центра фотографируются семьи. Родители держат дипломы, финалисты — цветы. Возле стеклянных дверей девушка из Петербурга спорит с отцом, кому нести макет. Их ссора настолько обычная, что Максим отворачивается.

Дома он сначала идёт в душ, потом съедает холодную котлету прямо у холодильника. Я грею суп, но сын уже уносит тарелку в комнату. Дверь оставляет открытой. Это приглашение не входить, а быть поблизости.