Книга Мы не твои, страница 89 – Элен Блио

— Надя? Надежда?

Он зовет меня тихо, словно боясь спугнуть.

Я напрягаюсь, как натянутая струна. Поворачиваюсь.

На первый взгляд он совсем не изменился. Поседел только. Загорел. Кожа вроде огрубела. Я понимала, что ему ведь совсем не много лет?

Он, кажется, был чуть старше отца, хотя учились они все вместе, и папа, и Товий, и Леонид. Или они были вместе в ординатуре? К стыду своему не знаю. Не важно. Мне кажется, что Товий самый возрастной, потом был Леонид и отец.

Но в любом случае, когда папе было тридцать, мне было пять. Сейчас мне почти двадцать, папе было бы сорок пять, значит Леониду что-то около пятидесяти.

— Здравствуй, Надежда.

Я, наверное, с минуту смотрю на него во все глаза, а потом… неожиданно меня прорывает!

Я бросаюсь к нему, преодолеваю мгновенно расстояние между нами, прижимаюсь к его груди уткнувшись лицом, и реву, реву, словно плотину прорвали.

— Простите меня, пожалуйста, простите, простите…

— Надя, Надюшка, ты чего? Ты чего, Воробей?

— Я…Я… это я во всем виновата! Я… Я…

Реву, икаю, задыхаюсь от собственных эмоций, не могу остановить внутреннюю дрожь, меня прошибает до судорог.

— Надя, Надюшка, да ты что?

Он сначала прижимает мою голову к груди, неловко — ему мешает огромный букет роз, который он принес маме, букет летит в сторону, Леонид отстраняет меня, пытаясь заглянуть в глаза, которые я старательно прячу, встряхивает легонько за плечи.

— Надя, Надька, ну что ты, дите? Горе луковое, ты чего?

Захлебываясь слезами, пытаюсь объяснить, потом проваливаюсь куда-то, лечу, вокруг все черное.

Прихожу в себя в машине отчима, стоящей недалеко на дорожке — на кладбище разрешают заезжать за определенную мзду.

Леонид подносит к моим губам бутылочку воды, пью, не понимая, что случилось.

— Сознание ты потеряла, я уж думал, в больницу тебя…

— Простите.

— Глупенькая, пей. Пульс слабый, вся бледная, как смерть. Товий мне сказал, что ты сиделкой работаешь. Зачем? Учиться не хочешь дальше?

— Я училище оканчиваю. В институт медицинский не пойду. Не хочу. — я беру у него бутылку, пью сама.

— Почему сиделкой? У Товия в клинике не осталась? Там же хорошо было?

— Да. Но я работаю… у хороших людей.

— Товий сказал. Совладелец клиники, Умаров. Слышал я о нем.

— Да.

— И с кем сидишь? С бабушкой его, с дедом?

— С братом. Вам дядя Товий не рассказывал?

— Мне неловко было спрашивать. Я знаю, что ты не особенно то желаешь, что бы я… чтобы я о тебе знал.

— Я… Простите меня. За все. Мне очень стыдно… — я чувствую, как снова подкатывают слезы.

— Глупенькая ты. За что прощать?

— Как? — поднимаю на него взгляд, не понимая… — Я же… мама… она из-за меня… Я… я ведь ее… убила.

— Дурочка, что ты говоришь такое? — он смотрит потрясенно.

— Правду. Если бы не я… Не вся эта история, она… она была бы жива.

— Это… понимаешь, Воробей, это… судьба. Тут нет виноватых. Или виноваты все. Я, что отпустил ее одну, она сама, потому что сорвалась и поехала… Ситуация… Даже… даже твой отец, который погиб и оставил ее одну. Прости, я не должен так говорить. Знаешь, я православный, не скажу, что сильно верующий, скорее так… «Отче наш» только без запинки. И все. Нагорную проповедь еще читал. Но… тут по работе много сталкивался с мусульманами. Знаешь, у них есть понятие — Кадар. Судьба. Предначертано Аллахом. И они в это верят. Что все предначертано. И я вот… думаю о том же. И еще…