Книга Мы не твои, страница 88 – Элен Блио

— Тебе не понравилось?

— Как может понравится то, когда тебя выжирают?

— Ну… не знаю… ты иногда так целуешься, что…

— Что? Что ты сказала? Ну… держись, Воробей! Догоню, и…

Дергаю колесами, еду туда, где слышится голос, Надя взвизгивает, видимо бросается в сторону, дышит тяжело.

— Не надо! Я шучу. Мне правда надо в душ. А тебе надо к ребятам. Они ждут.

— Ты спустишься потом?

— Позже, не хочу мешать вашим наполеоновским планам.

— Хорошо, я буду ждать, Воробушек. Да… ты такая грустная, просто потому что на кладбище была, или… другой повод?

— Я… Я видела его.

— Кого? — не понимаю, что она имеет в виду.

— Отчима. Он тоже был у могилы.

Отчим.

Я знала, что он будет там. Чувствовала.

Я ведь в курсе, что он каждый год бывает у мамы, но обычно отчим приходит позже, после работы, после смены.

У нас словно негласный договор.

Утро дня её смерти — моё. Вечер — его.

Мы не пересекаемся, как параллельные вселенные. Собственно, так и должно быть.

Мы не должны пересекаться. Я ведь убила его.

Именно это он тогда говорил дяде Товию, после похорон.

- Я… я дышать без нее не могу, понимаешь? Дышать…

Говорил, что умер вместе с мамой. Значит я его убила.

Нет, в лицо мне он не сказал ничего. Но…

Я видела его взгляд. Видела, как он смотрел. Так смотрят на убийц. Наверное.

И после… Я не хотела видеть его. Да и он не очень настаивал. Знаю, что он помогал деньгами бабушке, когда я осталась у неё, но бабушка лгала мне, говоря, что никакой помощи от него нет. А потом все деньги с ее карточки забрала тётка. В общем, с родственниками мне не сильно повезло. Увы.

Повезло с папой и мамой, но их я потеряла.

Отчим писал мне после смерти бабули. Но я не смогла ему ответить. Товий Сергеевич меня расспрашивал, интересовался почему я веду себя так, но я просто сказала, что мне больно видеть Леонида и все.

Было немного странно тогда, что дядя Товий не стал меня уговаривать, убеждать. Мне казалось, что он достаточно часто бывал бестактен, как бы дико это не звучало. Но его бестактность порой людям помогала.

А в моей ситуации, я приняла и поняла то, что все-таки Товий Сергеевич не из тех, кто лезет в душу, когда не надо. Он словно знал — не нужно, не стоит. Словно видел внутренний блок во мне, понял, что бесполезно пытаться меня убедить начать общение с Леонидом. И отстал.

Да и Леонид не особенно настаивал. Я узнала, что он уехал. Потом вроде бы вернулся. Или он просто приезжал каждый год к маме на могилу? Он ведь похоронил ее тут, в Подмосковье, не стал увозить в родной город, чтобы они лежали рядом с папой. За это я тоже тогда его ненавидела.

Почему-то каждый год я знала, что мы не встретимся. А в этот раз…

Я уже собиралась уходить. Все убрала, поставила цветы. Попрощалась. Я знала что обычно делают на кладбище — мамина мама часто возила меня на могилку деда. Тогда мне, совсем маленькой, казалось странным, что она с ним разговаривает. Он умер еще до моего рождения, я его не знала, а бабуля все рассказывала ему, какая у него внученька — она меня именно так называла — какая умница, красавица. Мне, ребенку, трудно было понять зачем общаться с памятником? Сначала я вообще думала, что дедушка превратился в этот камень. И вообще, что после смерти люди каменеют.

Оказалось, что многие превращаются в камень еще при жизни.