Книга Наедине, страница 110 – Юлия Амусина

— Графиня Батори^[6] собственной персоной, — шепчет мне на ухо Никита, пока я рассматриваю женщину, не слишком стараясь замаскировать свое явное любопытство.

Это прозвище мой друг негласно закрепил за ней еще в тот день, когда Стевич, немного помявшись для порядка, все же представил нам свою «близкую подругу», как сам ее и окрестил. На самом деле женщину звали Елизавета, и о чем бы там ни болтал впечатлительный Никита, мне очень хотелось верить, что секрет ее поразительной красоты не имеет ничего общего с вампиризмом, истязаниями невинных девушек и давним рецептом принятия кровавых ванн.

— А ты говорил, что она больше сюда не вернется, — напоминаю ему, не отрывая взгляда от спутницы Стевича.

— Говорил. Но если так подумать, куда ей было деваться? Они со Стевичем просто идеальная пара, — с легким смешком говорит мне Никита.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, как же… Вспомни все эти сплетни про нашего любимого Стевича и его мертвую жену, — Никита придвигается ближе, теперь мы с ним наверняка походим на двух отъявленных сплетников, коими, собственно, сейчас и являемся.

— Да ну, это полный вздор, — качаю я головой.

— Вздор? А теперь вспомни, что за песня установлена у него на звонке, — усмехается Ник. — «Ели мясо мужики…»^[7]

— Думаешь, это такой тонкий намек?

— Все может быть, — напускает туману коварный Никита. — Но ни одна, даже самая грязная сплетня не появляется на пустом месте. В любом случае, они с Графиней нашли друг друга.

— Это точно, — соглашаюсь, молниеносно вытягивая из кармана мобильник и лишний раз убеждаясь в отсутствии пропущенных звонков или сообщений. Кажется, я весь день только и делаю, что жду знакомого сигнала. С той самой минуты, как Миха сообщил, что ему пора отправляться на работу, набросил на плечи куртку и покинул мою квартиру, в которой сразу стало как-то темно, пусто и очень неуютно. Лишь осязаемый страх перед огромным враждебным миром, что находится прямо за моей внушительной дверью, не позволил мне выскочить следом.

Все оставшееся время до наступления спасительного вечера я не выступала за пределы своего злополучного круга; курила под чашечку крепкого кофе, слушала музыку, таращилась на неизменный вид за окном и, как всегда, с нетерпением ждала момента, когда нужно будет собираться в клуб.

А еще звонка.

Нет, звонка я ждала не в пример больше…

— Ник, — зову своего друга в надежде переключиться на более безопасную для своего спокойствия тему, не провоцирующую гаданий о том, позвонит Миха сегодня, или нет. — Ты еще не разговаривал со Светой?

— По телефону, — он мгновенно настораживается, теряя интерес к парочке эффектной Графини и оживившегося Стевича. — А что?

— Так и не скажешь ей об… этом? — киваю неопределенно. Жуткий синяк на его лице заметно побледнел и уже не выглядит так устрашающе, но Ник сразу же понимает, что именно я имею в виду. Морщится в досаде, прежде чем буркнуть скупо:

— Нет.

— Может, ей все-таки лучше узнать?

Никита отворачивается, вынимает из подставки стеклянный бокал и привычным движением занимает свое прежнее место.

— Не волнуйся. Я знаю, что делаю.

В этом у меня имеются вполне обоснованные сомнения, но я молчу и киваю, показывая тем самым, что больше не стану поднимать эту тему. Никита удовлетворенно склоняет голову набок. В этот момент к бару приближается сразу несколько человек, и какое-то время мой друг безнадежно занят смешиванием разнообразных коктейлей по желанию публики, мне остается лишь наблюдать за ловкими движениями его рук. От нечего делать я поглядываю и в зал, на извивающиеся в ритме музыки разнополые тела, переплетенные между собой. Заостряю внимание на Стевиче, который как раз кладет широкую ладонь на талию Елизаветы и, притянув ее к себе ближе, ласково целует женщину в висок. Та благосклонно улыбается, поправляет массивный браслет на тонком запястье, что-то негромко говорит нашему хозяину, который теперь тоже начинает улыбаться, едва заметно приподнимая уголки губ. Я смотрю на них, и в моей голове против воли оживает навязчивая мелодия, установленная у Стевича на главном звонке.