Книга Каменный ангел, страница 70 – Юлия Амусина

— Точняк, — он едва развел уголки губ. — Костя он; кошак, значитца. Котов у нас дохрена — каждый следующий Костян, так непременно Кот, вот этот баклан и выделился. Стал Томом, как блохастый из мультика.

«Мультик» — какое-то совершенно потустороннее слово для его нынешней жизни. Сказал, не подумав, и вдруг замялся — так нелепо это прозвучало.

— Вы были хорошими друзьями? — девчонка не увидела ничего смешного в «мультике», и Глеб понемногу успокоился.

— Это с чего ты взяла?

— Ты сказал «баклан». Насколько я могу судить, так ты называешь Макса — дружески, необидно. Для характеристики других людей используешь другие слова.

— А ты сечешь, — одобрительно хмыкнул Глеб.

— Просто тебя очень много, — неожиданно сказала она, не поворачивая головы. И повторила медленнее, словно пытаясь достичь эффекта контрольного выстрела. — В моей жизни. Тебя слишком, чересчур много.

Осколок в левой стороне груди тяжелый, словно камень.

— Мы были корешами, — неохотно буркнул Глеб, прогоняя прочь взметнувшийся от ее слов ворох едва улегшихся мыслей. — Давно. Потом много всего было, мы стали врагами, сцепились… я ребра лечил, он… тоже кости собирал. Весело было, конкретно так. Я думал, больше не свидимся, но тут опять какие-то непонятные терки, и — бац — он меня ищет. Да ладно, с этим как-нибудь разберемся.

— Точно, — прозвучало скептически, но Глеб не успел порассуждать на сей счет; Вера снова заговорила. — Значит, ты завтра уезжаешь.

— Теперь уже сегодня, — он кивнул, помутившимся взглядом посмотрел на бутылку, которую сжимал в руке. — Если буду сидеть на месте, твои головняки сами собой не решатся.

ВЕРА

Не решатся, мысленно повторила я. Конечно, не решатся.

Я никогда не боялась одиночества — напротив, в нем находила особую ценность для себя, была счастлива наедине со своими мыслями, раскрывалась, пользуясь свободой, оттачивала каждый булыжник в своей личной каменной стене — брони от внешнего мира, сквозь которую не могло пробиться ничего постороннего, лишнего, ненужного. И сейчас я вовсе не боялась остаться одна в необитаемой глуши, но…

Мне не хотелось, чтобы Хаос уезжал.

Решать мои… головняки. Лукавит. Будь дело только во мне, черта с два он стал бы так заботиться о ситуации с бывшим другом. Должно быть что-то посущественнее необоснованного альтруизма. Наверняка должно.

Я поскребла ногтем застывшее пятно на внутренней стороне ладони (где только испачкала?) и искоса взглянула на Хаоса. Имя, которое он назвал, пока не прижилось — я не спешила заменить им звучное прозвище, хотя и находила подходящим для такого человека.

Глеб.

Хаос завозился рядом, вновь прикладываясь к бутылке.

— Слушай, уже совсем поздно.

— И что? Мне теперь вообще нет никакой разницы, день на улице, или ночь.

— Все равно, холодно уже, — он протянул руку и неожиданно сжал мои пальцы в своей ладони. — Ты ж сама замерзла, вон, грабки ледяные какие.

Я пропустила очередное сомнительное словечко из его лексикона мимо ушей, потому что все мысли сосредоточились вокруг одного — он не спешил выпускать моей руки из холодной ладони.

Нас что-то связывало — думаю, на самом деле мы оба это чувствовали.

Это самое «что-то» не давало мне удариться в панику, блокировало желания отодвинуться как можно дальше, расчистить свое личное пространство от чужого присутствия. Это «что-то» заставляло низ живота сворачиваться в тугой тянущий узел, чувствовать слабость в ногах и покалывающую дрожь на кончиках мягких подушечек пальцев. Наконец, именно это неизвестное «что-то» так непреодолимо тянуло меня навстречу почти незнакомому человеку, принуждало отказаться от набивших оскомину правил, внутренних запретов на близкие контакты с кем-либо посторонним.