Книга Когда ты говоришь моё имя, страница 34 – Надежда Ковалёва

Приложение номер семь подтвердило существование прохода за галереей, но конец его был указан неточно. По новым замерам выход получался в помещение, где после пожара не проводили ни обследования, ни восстановительных работ. На старых планах оно называлось спальней Елены Воронской. На новых его вовсе не было среди помещений, доступных подрядчику; Максим с первого дня просил не заходить туда, и до сегодняшнего вечера Лера соблюдала эту границу. Даже в среду, когда он оставил дверь в восточную часть приоткрытой и ушёл отвечать следователю, она не приблизилась к комнатам матери.

В пятницу инженер обнаружил со стороны галереи старую дубовую створку, которая, судя по петлям, когда-то открывалась прямо в спальню. Он проверил прилегающий участок перекрытия, оставил фотографию и велел не вскрывать дверной блок без согласования с владельцем. С технической точки зрения у Леры появился повод вернуться к вопросу о спальне. С человеческой — ничто не изменилось. Именно это раздражало её сильнее всего: за последний месяц она научилась отличать одно от другого, а сегодня снова искала между ними удобную щель.

Максим уехал к следователю после обеда. Последнее его сообщение касалось не запретов, а ужина: «Если задержишься, Анна Сергеевна оставит тебе что-нибудь горячее. Я вернусь поздно». После вечера, когда Максим рассказал о голосе матери, Лера уже не могла читать такие сообщения как обычную деловую вежливость. Она всё же написала, что не собирается ночевать за чертежами, и получила в ответ фотографию часов на приборной панели с подписью: «Проверим». От этой нелепой переписки ей до сих пор хотелось улыбаться, и тем хуже было сознавать, какую дверь она собирается открыть.

С фонарём и рулеткой Лера подошла к дежурному охраннику, попросила отметить в журнале её перемещение в проверенную часть галереи и предупредила, что до закрытых технических шахт не дойдёт. Охранник хотел проводить её, но она показала подписанную инженером схему и попросила оставаться у входа: осмотр ограничивался коридором, где разрешение уже действовало. От её слов не было прямой неправды, но зато в них отсутствовало главное, и от этой недоговорённости решение стало казаться ещё менее привлекательным.

До спальни можно было дойти обычным коридором второго этажа, минуя обгоревшие лестницы. Там всё выглядело почти мирно: тёмные ковровые дорожки, нетронутые латунные ручки, портреты, с которых давно сняли пыль. Лера сверила толщину стен по плану, сделала снимок торца обшивки у нового выхода и остановилась перед дверью Елены. Снаружи ничто не подсказывало, заперта ли комната; раньше Лера даже не пыталась это выяснить.

Прохладная дверная ручка оставалась под пальцами Леры, пока она медлила на пороге: замеры можно было закончить сейчас, а сюда вернуться завтра вместе с Максимом. Для технического заключения никаких сведений из самой спальни не требовалось, и она прекрасно это знала. В последние недели всякая неизвестная полость в стене оборачивалась новым следом, а теперь за этой дверью находилась комната женщины, оставившей записку о пропавшем приложении. Ещё одна задержка казалась ей бессмысленной, хотя никакого согласования это ощущение не заменяло.

Дверь поддалась без усилия, пропуская свет из коридора к кровати под серым чехлом, туалетному столику с потускневшим зеркалом и комоду, где среди нескольких фотографий стоял керамический кувшин с высохшими ветками. Воздух был прохладным и неподвижным; запах гари здесь почти не чувствовался, зато старая ткань и дерево сохраняли едва уловимый запах закрытого дома. Лера осталась у порога и только теперь заметила ключ с внутренней стороны замка. Максим не запирал комнату наглухо, как ей представлялось: он полагался на то, что его просьбу не входить будут уважать. Сама спальня вовсе не выглядела музейной. На маленьком столике лежал раскрытый альбом, одна домашняя туфля виднелась из-под кресла, а на спинке висела светлая шаль — словно хозяйка собиралась вернуться, но отвлеклась на слишком долгий разговор.