Книга В объятиях его одержимости, страница 15 – Нина Северова

— Выпейте, это Нимесил. Другого ничего нет, да и это разводить не в чем было. Но вам станет легче.

Шмыга опять подвисает. Не привык, что в больнице оказывают помощь?

Мужчина приподнимается, выпивает всё, отдает мне обратно бутылку.

— Спасибо, — говорит как-то стесняясь.

— Не за что. Выздоравливайте.

Хочу развернуться и пойти в кабинет, но меня резко дёргают назад. Не успеваю вскрикнуть, Тимур закрывает рот своей ладонью.

Чувствую попой его возбуждение, эта твердость делает меня мокрой. Мне стыдно от этого факта. Но да, опасный заключённый, который вероятнее всего кровожадный убийца, возбуждает меня сильнее всякой порнографии. Я больна? Определенно. Но игнорировать это ощущение не могу. И признаться себе в этих чувствах… страшно.

— Тихо, девочка, — шепчет в ухо и проводит носом по виску. — осмотри меня, — резко отодвигается и садится на койку.

Адреналин долбит в голову, сердце, кровь и низ живота. Надзиратели сидят уткнувшись в телефон и даже не заметили ничего. Вот так нападут, убьют, а им не до этого.

Поворачиваюсь к Тимуру лицом, нервно облизываю сухие губы. Он это замечает и обзывает свои. Почему это так возбуждает? Господи, Арина, он заключённый. И сидит здесь не просто так. Прекрати это чувствовать.

Встаю между ног Тимура, стараюсь сосредоточиться на его ранах. Все нормально, шов на брови не разошелся.

— С вашими ссадинами всё в порядке, как и со швом. Что-то болит? — смотрю на него сверху вниз.

Если не думать, что Абаев заключённый и что мы находимся в тюрьме, то внешне он очень красивый. Не слащавый. У него грубая мужская красота. Глаза — кофейные зерна. Взгляд дерзкий, с вызовом. Густые черные брови и ресницы. Нос горбинкой и пухлые губы. Небритость добавляет ему опасности. А шрамы, ссадины и татуировки на руках четко дают понять из какого он мира.

— Ты плакала, — утверждает, игнорируя мой вопрос.

— К вашему лечению это не относится.

Тимур щурится, смотрит так, будто пытается что-то понять.

— Дрёмов тебя обидел?

При упоминании этой фамилии, я чувствую, что слезы опять подступают. Нет-нет, сейчас нельзя. Но не успеваю переключить внимание, как Тимур касается моей щеки. Заглядывает в лицо. Слишком нежное прикосновение, приятное. Не хочу плакать, но слезы сами катятся. Отворачиваю голову, но Тимур не позволяет.

— Арина, — собирает большим пальцем мои слезы, подносит в своим губам и слизывает, — расскажи мне.

— Нечего рассказывать, — вытираю слезы тыльной стороной ладони, — и это вас не касается, правда.

— Девочка, если он к тебе прикоснулся, я сломаю ему руки, потом отрежу язык и член. И заставлю его это сожрать. Я здесь хозяин, — Тимур говорит это так спокойно, будто всё в порядке вещей.

Я не знаю, что ответить. Я не хочу ничего рассказывать. Я хочу… чтобы он обнял меня. И поцеловал. Но здравый смысл бьётся в дикой истерике, ведь этот человек опасен.

— Тимур, пожалуйста, — прошу его сама не понимая о чем.

Мужчина напрягается.

— Скажи ещё раз. Имя мое, скажи, — глаза потемнели, ноздри раздуваются.

— Тимур, вы… — не успеваю договорить, мужчина подносит мою руку в своим губам, проводит языком по костяшкам, а потом погружает мой большой палец себе в рот. От этой пошлости у меня чуть не подкосились ноги. Внизу живота узел, который вот-вот рванет.