Книга Шепот кружевных берез, страница 58 – Людмила Мартова

— Из Тулы, – пожал плечами Крыса. – Правда, Лесник, то есть наш воспитатель, говорил, что я, похоже, имею какое-то отношение к бывшим владельцам усадьбы, потому что они тоже Рощины. И деревня так называется. Тут до революции графская усадьба была. Знаете?

— Ну, конечно, знаю! – волнуясь, вскричала Ольга Викентьевна. – Это была усадьба моего прадеда. У него, помимо моей бабушки Веры Сергеевны, были еще младшая дочь Надежда и старший сын Михаил. Потомком Надежды ты быть не можешь, их мы знаем, они нас и нашли, а вот про Михаила никто из семьи ничего не слышал. Алекс не смог их найти, след оборвался. Точнее, не успел, потому что Алекс заболел и умер. И мы решили продолжить его дело, собрать всю семью. И тут ты. Боже, это же чудо, не иначе. Юра, ты слышишь? Это же чудо!

Юрий Федорович пробормотал в ответ что-то невразумительное. Я понятия не имел, кто такой Алекс, и вообще про всех упомянутых людей слышал впервые, но происходящее мне ощутимо не нравилось. И, как оказалось, неспроста. На следующий день мои будущие приемные родители позвали в гости Лесника, надавили на его любовь к прошлому и попросили раскопать историю потомков графской семьи.

Оказалось, что Лесник в свободное от работы время давно занимался тем же самым и успел довольно далеко продвинуться в своих изысканиях, так что много времени на то, чтобы привести в порядок его обрывочные архивные записи и дополнить их той информацией, которая имелась у Ольги Викентьевны, не понадобилось. Крыса действительно оказался прапраправнуком старого графа по отцовской линии, а значит, пусть и очень дальним, но родственником самой Ольге Викентьевне.

На практике это означало лишь то, что моя участь была предрешена.

— Мальчик мой, – не глядя мне в глаза, виновато бормотала Ольга Викентьевна, суетливо подкладывая кусок очередного пирога, – ты же должен понять. Я очень привязалась к тебе, но родная кровь важнее любой привязанности. Он – Рощин, понимаешь, Рощин… А кровь – не водица. Я не могу взять в семью чужого человека, а родного оставить в детдоме. Я никогда себе этого не прощу. Понимаешь, никогда. И Анна меня не поймет.

Кто такая Анна, я понятия не имел. Позже Лесник объяснил мне, что Алекс приходился сыном графской дочери Надежды, которую после революции увезли в Париж, а Анна была его дочерью. Именно Алекс с Анной и разыскали Ольгу Викентьевну, внучку Веры Рощиной. Впрочем, мне это было не важно. В тот момент я думал только о том, что мне никогда не придется жить в комнате в мансарде, которую я уже считал своей, потому что Ольга Викентьевна выбрала не меня. И причина, по которой она так поступила, не имела никакого значения.

Я отставил тарелку с вкусно пахнущим пирогом, потому что кусок не лез у меня в горло, выскочил из столовой, а потом из дома. Я бежал, не разбирая дороги, пока не оказался в березовой роще. Я упал на холодную уже осеннюю землю и впервые за долгое время заплакал – горько, взахлеб, до дрожи в плечах.

Я сам не знал, сколько времени провел там, но, когда я очнулся, солнце уже почти совсем село. Не чувствуя холода, хотя и был без верхней одежды, которую я оставил в чужом для меня навсегда доме, я добрел до детдома. Перед крыльцом стояла принадлежащая Юрию Федоровичу машина – новенький «Вольво», на котором они с Ольгой Викентьевной иногда ездили в Тулу, в городскую квартиру.