Книга Шепот кружевных берез, страница 137 – Людмила Мартова

— Поразительный, конечно, случай, – говорил Крушельницкий, рассказывая о проведенной экспертизе Зимину и его жене, сидя у них в гостях. – Крайнев – не просто преступник, он человек без души в клиническом смысле. У него грандиозное чувство значимости, он считает себя умнее, избраннее и выше всех. У него гигантская потребность в восхищении, повышенная чувствительность к отвержению, из-за которой он фиксирует и не прощает любое проявление предательства. При этом он воспринимает как враждебные даже самые нейтральные действия и нанесенную обиду помнит десятилетиями. Для него до сих пор памятна и значима та груша, которой его мать поделилась с маленьким Володей Мещерским. И все это накладывается на очень высокий интеллект, способность к планированию, аналитическое мышление. С таким бэкграундом мы получаем уже не просто «нарцисса с травмой отвержения», а серийного аннигилятора, чья линия жизни – это эскалация холодного контроля над реальностью. К сорока годам он окончательно превратился в выкристаллизовавшегося монстра с идеальной маской.

— Врач, сын врача, – Снежана вздохнула.

— О, а это как раз важнейший психологический штрих! – оживился Крушельницкий. – У Крайнева тотальное отсутствие страха перед безумием. Обычных людей пугают проявления сумасшествия, а он среди них вырос. Приходя к матери на работу, он видел людей без границ, без масок, в чистом, животном состоянии и понял, что норма и безумие – это просто ярлыки, которые вешают те, у кого есть власть. И когда он уничтожал своих жертв, то не убивал, а лечил. Мать предала его, и в его картине мира это было болезнью. Отчим виделся ему злокачественной опухолью, которую нужно удалить. Нерожденный ребенок – метастаз. Вот он и провел операцию, используя при этом инструмент, который у матери и украл. Я имею в виду скополамин. И знаете, в этом первом убийстве кроется какая-то чудовищная, но при этом поэтическая справедливость. Его мать – врач-психиатр – погибла, не сумев распознать болезнь собственного сына.

— Но почему, Стас? – спросила Снежана, жадно слушающая каждое слово Крушельницкого. – Что сделало его таким?

— Ключевой сдвиг – это первое убийство, совершенное в десять лет, – ответил тот. – Это было не спонтанной детской истерикой, а холодным инструментальным актом. И именно это и отделяет нашего Дмитрия Юрьевича от обычных травмированных невротиков. Однако он не садист в полном смысле этого слова. Он получает удовольствие не от причинения боли, а от абсолютного контроля над чужой жизнью. Он устранял всех, кто, как ему казалось, выбрал не его. Мать, посмевшую проявлять сочувствие к чужому мальчишке и решившую родить второго ребенка. Приемных родителей, которые захотели взять в дом кого-то еще. Елизавету Королеву, полюбившую другого мужчину. Для него жертвы – не люди, а винтики в системе, не позволяющие ей работать идеально. Никонова и Маклакова он убил, потому что они пытались сломать его грандиозный план по уничтожению рощи.

— Я так и не понял, зачем ему было ее вырубать? – признался Зимин.

— Чтобы причинить очередную боль Мещерскому. Это самый опасный его триггер – друг-враг детства, который посмел выжить и стать успешнее. Именно Мещерский – его истинная одержимость, которая сложнее банальной зависти. Это некоторый психотический парадокс ненависти, мальчишка из бедной семьи стал живым опровержением всей его картины мира. Мещерский, не обладая избранностью, не совершая преступлений, отсидев в колонии за то, чего не делал, достиг всего благодаря талантам, способностям, любви. Крайнев патологически фиксирован на Мещерском на протяжении трех с лишним десятков лет. Он знает о нем все: бизнес, семью, привычки, слабости. У него внутри своеобразный алтарь из информации о ненавистном друге детства.