Книга Призраки Белого Мыса, страница 91 – Олеся Павлова

Свет фонарика скользнул дальше и упёрся в подол белого платья. Вера стояла спиной к ним, лицом к стене, у фрески с женщиной в круге. Она не обернулась. Платье колыхалось, хотя сквозняка в пещере не было, словно ткань дышала, подчиняясь собственному ритму. Жемчуг в её пальцах перещёлкивался влажно, костяно: раз, два, три.

— Вера… — Ульяна сделала шаг.

Голова Веры дрогнула, качнулась в сторону — неестественно, будто шея сломана и держится на одних нитях жемчуга. Она медленно повернулась, и свет фонарика выхватил её лицо. Оно было не её.

Бесстрастная маска с лёгкой, застывшей улыбкой, глаза остекленевшие, кожа гладкая, как фарфор. Это было лицо женщины, которую они видели на портрете, красивое и пугающее своей неподвижностью. Но под ним, словно под треснувшей глазурью, угадывалось другое: глубокие морщины, ввалившиеся щёки, веки, покрасневшие от вековых слёз. Настоящее лицо Веры проступало сквозь маску камня, как проступает старое письмо под слоем побелки.

— Она заперта, — выдохнул Ивар. — Между здесь и там. Как в тоннеле.

Маска на лице Веры дёрнулась. Губы разлепились, и из горла хлынул чужой голос — механический, многослойный, составленный из обрывков старых фраз:

— «…ты можешь её увидеть, если останешься…»

— «…я покажу тебе, что случилось в тоннеле, иди за мной…»

— «…мама здесь, она ждёт…»

Камень говорил через неё, прокручивая записанные когда-то обещания вхолостую. Он не понимал, что они уже отказались от иллюзий.

Ульяна машинально вскинула руку с дневником. Страницы раскрылись на последней, и в луче фонарика стало видно, как чернила зашевелились. Буквы расползались и складывались в новые строки — сырые, блестящие, будто выдавленные мокрым пальцем.

«Отдайте, за что держитесь. Добровольно. Тогда она разожмётся».

— Что это значит? — прошептала Ульяна. — Отдать что? Как?

Вера не ответила. Но маска на её лице пошла трещинами — тонкими, как паутина, — и сквозь них на мгновение проступило другое выражение: не мольба, не подсказка, а отчаянное, последнее усилие. Она пыталась сказать что-то, но камень не давал, только жемчуг в её пальцах клацнул громче.

— Это не она написала, — сказал Глеб, глядя на ожившие строки. — И не камень. Это… само место. Условие, которое всегда здесь было.

— Камень его прятал, — добавил Ивар, кивая на текст. — Но теперь, когда иллюзии рухнули, оно проступило.

— Значит, это единственный выход, — тихо сказала Ульяна. — Отдать. Но что?

Вера не ответила. Плачущее лицо чуть приоткрыло глаза, и в них не было ни подсказки, ни руководства. Только мольба, бесконечная, выжженная столетием. Она не могла сказать. Она могла только показать, что ещё не конец.

Они стояли в кругу света, глядя на камень. Никто не решался заговорить первым. В тишине было слышно, как где‑то над головой, в подвале, осыпается земля — дом приходил в движение, петля начинала сжиматься.

— Я пробовал найти Лену двенадцать лет, — голос Артёма прозвучал глухо, бесцветно. — Когда вы меня нашли в подвале, я ещё помнил её лицо. Каждая чёрточка. А потом оно исчезло — как будто кто-то стёр. Камень забрал его. Взамен оставил только боль, что я её не нашёл. — Он посмотрел на свои руки. — Может, эта боль и есть «то, за что держусь»? Я не знаю. Но по-другому не попробовать.

Он шагнул к камню и положил ладонь на чёрную поверхность. Никто не успел его остановить. Никто не знал, что должно произойти. Камень дрогнул. По прожилкам пробежала алая вспышка — яркая, резанувшая по глазам. Артём замер на секунду, а затем выдохнул — длинно, судорожно, будто с него сняли невидимый груз.