Книга Призраки Белого Мыса, страница 79 – Олеся Павлова

Вот эта, с блокнотом — журналистка. Камень нашёл в ней незавершённость. Мать ушла и не вернулась, и дочь так и не узнала, что сказать на прощание. Камень уже рисовал женщину с добрыми глазами и знакомым голосом.

Вот этот, с обветренным лицом — лесник. Камень нашёл в нём невозможность попрощаться. Сестра пропала в лесу, и он не верил, что она мертва. Камень уже строил опушку, где она ждёт его с фотоаппаратом в руках.

И вот этот — Глеб. Камень задержался на нём дольше, чем на других. Вера знала почему. В его боли было что-то, что напоминало ей саму себя. Потеря любимой. Вина за то, что не смог спасти. И голос — голос, который до сих пор звучит в голове. Камень готовил для него встречу с этим голосом.

Жемчуг в её пальцах перещёлкивался сам собой — раз, два, три. Она не двигала рукой. Бусины скользили, подчиняясь чужому ритму, словно сердцебиению дома, доносящемуся из подвала. Она чувствовала, как камень внизу разбухает, наливаясь голодным теплом, и знала: он нащупал каждого из пятерых. Не глазами — иным чутьём, проникающим под кожу, в сны, в самые застарелые рубцы на душе.

Ей хотелось закричать, разбить кулаками стекло, чтобы они услышали, проснулись, бежали. Но тело не слушалось. Губы стянула ледяная судорога, превратившая лицо в посмертную маску с лёгкой, чуть удивлённой улыбкой. Это была улыбка камня, не её.

Она смотрела, как гаснет костёр, как они расходятся по палаткам, и последнее, что успела заметить — как у одного из них, того, что с шрамом над бровью, дрогнули пальцы во сне, будто нажимая на невидимый затвор. Камень уже показывал им то, что они хотели видеть. Показывал её лицом, её голосом, её материнской нежностью к нерождённым воспоминаниям. Она стала экраном для чужой проекции, куклой в пьесе, которую разыгрывал подвал.

Одна слеза скатилась по её щеке. Жемчуг в пальцах клацнул громче.

* * *

Ночь с 28 на 29 июня 2024 года.

Карелия, побережье Ладожского озера. Лагерь у усадьбы «Белый Мыс».

Костёр прогорел до углей, которые ещё дышали жаром, но уже не давали света. Глеб сидел у огня дольше всех — смотрел, как умирают последние искры, и оттягивал момент, когда придётся лечь и закрыть глаза. Он знал, что сон не принесёт отдыха и что усадьба не отпустит их просто так.

Ульяна ушла в палатку первой. Проходя мимо, она коснулась его плеча — коротко, почти невесомо — и ничего не сказала. Глеб не обернулся, но тепло от этого прикосновения осталось с ним надолго. Евгения и Ивар разошлись следом, каждый в свою сторону, однако Глеб заметил, как они задержались у входа в палатки на несколько секунд дольше, чем требовалось, — будто оба хотели что-то сказать и оба не решились. Артём спал в своей «Буханке» с того момента, как они вернулись: Евгения дала ему таблетку сильного снотворного, и он провалился в тяжёлое забытьё без сновидений. По крайней мере, так казалось со стороны.

Глеб забросал угли землёй, поднялся и пошёл к своей палатке. У входа помедлил, бросив последний взгляд на усадьбу. Окно на втором этаже было тёмным, и женщина в белом не показывалась, но он чувствовал — она там. Стоит за стеклом в темноте и смотрит, ждёт. Он забрался в спальник и закрыл глаза. И почти сразу перестал понимать, где заканчивается явь и начинается что-то другое.

Ему снилась вода. Не река, не озеро — стоячая, ледяная, заполнявшая узкое пространство по колено. Глеб стоял в ней босиком и смотрел на свои руки. Они были в чём-то тёмном, вязком, въевшемся в складки ладоней, под ногти, в каждую линию. Он зачерпнул воду и начал тереть — долго, ожесточённо, до боли. Грязь не сходила. Он снова зачерпнул, снова потёр — и вдруг остановился, потому что понял: это не грязь. И никогда ею не было. А вода не смывает то, что он носит уже очень давно.