Книга Призраки Белого Мыса, страница 73 – Олеся Павлова

Свет начал гаснуть. Первым исчез Митенька — он помахал ей ладошкой, той самой, и беззвучно, одними губами, сказал: «Мама». Потом муж — он просто смотрел на неё, пока мог, а потом растворился.

Лампа зажглась. Вера осталась одна.

Она сидела на холодном полу и смотрела на камень. Он всё ещё был тёплым. Он всё ещё дышал. Но она знала: больше она к нему не придёт. Не за иллюзиями. Хватит.

Она достала дневник и записала:

«Я думала, что вернула их. Но это была иллюзия. Настоящие Павел и Митенька приходили сегодня. Они попрощались. Они ушли дальше — и обещали ждать меня там. Я больше не приду к камню. Я буду ждать. По-настоящему. Сколько потребуется».

Она закрыла дневник. Положила его на стол.

Прошло сто десять лет, прежде чем его нашли.

28 июня 2024 года, пятница. Ночь.

Карелия, побережье Ладожского озера. Лагерь у усадьбы «Белый Мыс».

Свет после подвала ударил в глаза. Глеб зажмурился, вдохнул — влажный, живой воздух, пахнущий лесом и озером. Ульяна стояла рядом, прикрывая ладонью лицо, и молчала. Она выглядела так, будто только что вынырнула из воды и ещё не поняла, что спаслась.

В лагере Евгения уложила Артёма в «буханку», проверила пульс, достала таблетку снотворного.

— Выпей, — сказала она.

Он выпил, закрыл глаза и почти сразу провалился в сон — тяжёлый, беспокойный. Евгения ещё с минуту смотрела на него, потом спрыгнула на землю и прикрыла дверь.

Ульяна стояла у кострища. Глеб подошёл, встал рядом. Она не обернулась.

— Он мог там остаться, — сказала она негромко. — Как моя мать.

Глеб промолчал. С минуту оба смотрели на усадьбу — серую, молчаливую, с тёмными глазницами окон.

— Она говорила с ним, — наконец произнесла Ульяна. — Не с нами — с ним. Почему?

— У каждого есть за что зацепиться, — ответил Глеб. — Вера нашла его болевую точку.

Ульяна повернулась к нему.

— А ты? Ты бы согласился, если бы она предложила тебе вернуть?

Вопрос прозвучал без уточнений — она не назвала имени, но оба понимали, о ком речь. Глеб долго смотрел на усадьбу, прежде чем ответить.

— Не знаю, — сказал он. — Это хуже всего.

У второй палатки Ивар молча протирал объектив камеры — просто чтобы занять руки. Евгения сидела рядом, обхватив колени, и смотрела в землю.

— Как думаешь, она правда может? — спросила она негромко. — Ну, вернуть.

Ивар помолчал, не переставая водить тряпочкой по стеклу.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но показать может. Так, что не отличишь.

Евгения кивнула. Она тоже это видела — там, в доме. Она протянула ему плитку шоколада, ту самую, из неприкосновенного запаса. Он взял, и пальцы их встретились на секунду дольше, чем нужно. Ни он, ни она не отдёрнули руку.

Глеб сидел у кострища и вертел в руках дневник Веры. Кожаная обложка была холодной и чуть влажной. Он открыл наугад, пробежал глазами по первым строкам, и только тогда понял, что остальные замолчали и смотрят на него.

— Читай, — сказала Ульяна.

Он откашлялся и начал.

«Осень 1921 года.

Приходил человек. Я не знаю, как его звали. Он даже не успел сказать, просто вошёл, огляделся и спустился в подвал. А потом не вышел.

Я нашла его на полу, у самого камня. Я не знала, кто он — солдат, дезертир, просто бродяга. Но он был человеком, и он умер в моём доме. Я читала над ним молитву, которую помнила с детства. Кажется, я молилась впервые после того, как умер Митенька.