Книга Призраки Белого Мыса, страница 49 – Олеся Павлова

— Уходим? — спросила Ульяна, и Глеб впервые услышал в её голосе страх.

Он хотел сказать «да» — это было разумно, правильно, безопасно, — но вместо этого произнёс совсем другое:

— Нет, мы только начали. Ивар, камеры. Артём, проверь лестницу. Мы идём наверх.

* * *

Лестница встретила их тем же стоном, что и парадная дверь. Ступени прогибались под весом, перила были холодными и влажными. Глеб поднимался первым, за ним Ульяна, потом Евгения и Артем, Ивар замыкал. На двенадцатой ступени Глеб остановился, потому что перила под его рукой оказались тёплыми. Он отдёрнул ладонь, снова коснулся — холодные, как у Дениса. Тот же эффект, та же аномалия.

— Что? — спросила Ульяна за спиной.

— Ничего. Показалось.

Ульяна ничего не ответила, но Глеб спиной чувствовал её взгляд.

Второй этаж был светлее, из разбитого окна в конце коридора лился сумеречный, белёсый свет. Пахло сырой штукатуркой и ландышем, и теперь запах стал сильнее и отчётливее. Он шёл откуда-то из глубины коридора, от той самой двери, которая была приоткрыта.

Глеб двинулся вперёд, и где-то на границе слуха ему снова почудился треск — сухой, короткий, как ломающаяся ветка. Или как что-то другое, о чём он не хотел вспоминать. Он встряхнул головой, отгоняя звук. Ульяна держалась рядом, но не касалась его, между ними оставалось небольшое расстояние, заполненное напряжением и недосказанностью. Он чувствовал её присутствие как источник тепла в холодном воздухе дома, и это странным образом помогало: не успокаивало, но давало точку опоры. Рядом кто-то живой, кому тоже страшно.

Первая дверь была закрыта, вторая тоже, а третья приоткрыта ровно настолько, чтобы просунуть пальцы. Глеб толкнул её.

Спальня. Огромная кровать с провалившимся матрасом, трюмо с треснувшим зеркалом, платяной шкаф с распахнутыми дверцами, обои, вздувшиеся пузырями и местами отвалившиеся, обнажая серую дранку. И на стене, прямо напротив двери, висел портрет. Глеб замер на пороге. Ульяна ахнула у него за спиной, Евгения тихо выругалась, а Ивар и Артем молчали, но Глеб чувствовал, как они напряглись — словно натянутые струны.

— Качественная работа, — заметила Евгения. — И хорошо сохранилась.

— Ты про портрет или про женщину? — уточнил Ивар.

— Про обеих.

Ульяна сделала шаг вперёд и замерла. Что-то в этом лице было неправильно. Не в смысле «не похоже», как раз наоборот. Слишком похоже, слишком живое.

Евгения приблизилась к портрету почти вплотную. Она изучала его не как зритель, а как врач. Кожа на висках была чуть тоньше, чем на остальном лице, — она знала этот эффект, он бывает при длительном голодании или обезвоживании. Зрачки чуть расширены. В уголке рта — микроскопическое напряжение, которое художник то ли не заметил, то ли специально оставил. Она не знала, сколько лет Вере на портрете, но выглядела она как пациентка, которая давно не получала помощи.

Ивар стоял у двери и смотрел не на лицо, а на раму. Она была старой, но не рассохшейся. Ни одной трещины. Ни одного жучка. Дерево в этом доме гнило, камень крошился, обои отваливались пластами, а рама была цела. Как будто кто-то заботился о ней, словно она была важнее всего остального.

Глеб молчал. Он смотрел на портрет и думал о прабабке. Зинаида Петровна видела эту женщину не на холсте — в жизни. Стояла с ней в одном доме, возможно, даже в одной комнате. И ничего не рассказала. Почему? Чего она боялась? И если она боялась — то почему он, Глеб, сейчас здесь, в этом доме, вместо того чтобы быть в своём издательстве, в безопасности? Он отогнал эту мысль, но она осталась — застряла где-то под рёбрами, как заноза.