Книга Призраки Белого Мыса, страница 22 – Олеся Павлова

— Пока ничего! Погоди.

Он ждал. Секунды тянулись дольше обычного. Тишина была плотной, ватной, как в подземелье всегда бывает. Где-то позади капала вода, и этот звук казался единственным живым в этом месте.

— Глеб!

— Что?

— Тут… Слушай, можно я ещё на пару метров пройду? Здесь какая-то жила странная, в своде. Я хочу посмотреть.

Он помедлил. Свод - это самое опасное. Если в своде трещина, то крепь может не выдержать. Но она была геологом, она знала, на что идёт. И он не хотел быть тем, кто скажет «нет» из страха.

— Я аккуратно, - добавила она. - Честно.

— Давай, - сказал он. - Только быстро.

Последнее, что он слышал - её шаги, уходящие дальше в темноту.

Треск раздался через минуту. Звук был сухим, как выстрел, и коротким, как вдох. Он не сразу понял, что это. А потом грохот - тяжёлый, утробный, когда порода пошла вниз, и крепь лопнула, и всё смешалось в один звук, похожий на вздох земли.

— Алиса!

Он крикнул раз, другой, третий. Тишина. Только эхо от его голоса, гулкое и бесполезное. Он бросился в рукав, но через пять метров упёрся в завал. Порода, глина, щебень, обломки дерева - всё перемешалось в глухую пробку. Он начал разгребать руками, ломая ногти, хватая камни, отбрасывая их назад. Кричал. Звал. Слушал. Ничего.

Потом включил рацию. Вызвал подмогу. Спасатели шли сорок минут. Он сорок минут сидел у завала, говорил с ней - не зная, слышит ли она, жива ли. Рассказывал, как они поедут в отпуск, как он купит ей новую куртку взамен этой протёртой, как они увидят море. Он никогда не говорил ей столько слов. Слова лились сами, бессвязные, отчаянные, и он ненавидел себя за то, что не говорил их раньше.

Когда разобрали первые камни, он увидел её руку - ту самую, со шрамом от керновой колонки, которую он зашивал два месяца назад, смеясь и матерясь. Он держал её за эту руку, пока спасатели разбирали завал, и не отпускал, даже когда понял, что рука холоднее, чем обычно.

Алиса не выжила. Свод рухнул целиком, крепь сложилась, как карточный домик. Ему потом говорили: ты не виноват, ты не мог предвидеть, крепь старая, виноватых нет. Но он знал правду. Он мог пойти с ней. Мог настоять, чтобы она вернулась. Мог заменить крепь раньше, не откладывая на следующую неделю. Он мог сделать многое. И не сделал.

На похороны он не поехал. Сказал, что не может. На самом деле - не захотел видеть её мать, которая смотрела бы на него и, возможно, думала то же, что и он.

Пять лет он таскал за собой это знание, как якорь, который не даёт всплыть. Он сменил профессию, ушёл из геологии, занялся издательством - и это было бегством. Он знал. И теперь, глядя на серую ленту шоссе, думал: он едет в усадьбу не ради Дениса. И даже не ради прабабкиного дневника. Он едет, потому что это место притягивает его - так притягивает всё, что связано с потерей. Он не знал, что именно там найдёт. Но чувствовал: после «Белого Мыса» что-то изменится. Либо он наконец отпустит Алису, либо увязнет в прошлом навсегда.

И это пугало его сильнее всего.

1921 год, октябрь.

Карелия, лес в окрестностях усадьбы «Белый Мыс».

Пёс начал скулить ещё у болота, прижимал уши, поджимал хвост и забегал вперёд, словно пытаясь увести Кравцова обратно. Тот цыкнул на него и потрепал по загривку. Лось был где-то рядом, об этом говорил свежий помёт и обглоданная кора, поэтому бросать охоту из-за того, что собака нервничает, Кравцов не собирался. Внезапно появился туман. Он наполз не с озера, как обычно, а с болота - густой, белёсый, пахнущий не водой, а чем-то сладковатым, как прошлогодняя листва, которую ворошишь ногой. В один миг лес исчез. Кравцов выругался, встряхнул компас, но стрелка медленно ползла по кругу. Он убрал компас в карман и взял пса за ошейник. Дым дрожал, и шёл рядом, прижимаясь к ноге.