Книга Призраки Белого Мыса, страница 19 – Олеся Павлова

Он поднялся на четвёртый этаж и открыл дверь. В прихожей горел свет. Мать сидела на кухне за столом, перед ней лежала раскрытая газета с кроссвордом. Половина клеток уже была заполнена аккуратным, почти школьным почерком. Увидев его, она поднялась, оглядела с головы до ног - не похудел ли, не осунулся ли.

— Есть будешь? Я котлеты разогрею, утром нажарила. И макароны там.

— Давай, - кивнул Артём, стягивая ботинки.

Мать загремела кастрюлями и сковородкой. На плите зажглась конфорка, и кухня наполнилась запахом разогретого масла. Артём сел на табурет у окна и, пока мать хлопотала, смотрел на неё. Она двигалась так же, как раньше, в их деревенском доме, - споро, без суеты, каждой вещи зная своё место. Только здесь, в городской квартире, движения стали чуть более скованными, будто пространство не давало развернуться.

— Чего сидишь? Руки мой, - бросила она через плечо.

Он хмыкнул и пошёл в ванную. Когда вернулся, на столе уже стояла тарелка с макаронами и румяной котлетой, а рядом на тарелке лежал нарезанный хлеб и стояла солонка.

— Не ресторан, конечно, - сказала она, садясь напротив. - Но после твоей лесной еды сойдёт.

— Очень даже сойдёт, - согласился Артём.

Она смотрела, как он ест, и молчала. Потом спросила:

— В Карелию опять поедете?

— Да. Глеб позвонил. Усадьба какая-то, «Белый Мыс». На неделю, может, чуть больше, - ответил Артём нарочито беззаботным тоном.

— Людей-то много?

— Пятеро. Я, Глеб, Ульяна, Ивар и Евгения. На двух машинах.

Мать кивнула, подпёрла щёку рукой. Про «Белый Мыс» она ничего не знала, но Глебу доверяла: Артём с ним работал уже не первый год, и пока всё обходилось. Она помолчала, потом вдруг спросила:

— А оружие взял?

— Взял, - ответил он, не переставая жевать.

— Ну и хорошо.

Она поднялась и ушла в его комнату. Артём услышал, как хлопнула дверца шкафа, как скрипнул диван - мать стелила постель. Он доел котлету, вытер хлебом остатки масла с тарелки и понёс её к раковине, но мать уже вернулась на кухню и перехватила тарелку.

— Я сама помою. Иди ложись.

— Мам, я в состоянии тарелку сполоснуть…

— Иди ложись, - повторила она тоном, не терпящим возражений. - Завтра рано вставать.

Он пошёл в комнату. Диван был застелен свежей простынёй, подушка взбита, сверху лежало тёплое одеяло - то самое, под которым он спал ещё в детстве. На прикроватной тумбочке стояла кружка с водой и лежала пара чистых носков - положила на случай, если его собственные промокли. Артём усмехнулся, качнул головой. Маму не переделаешь.

Он достал из рюкзака «Зенит», повертел в руках, провёл пальцем по царапине на нижней крышке. Не стал долго рассматривать, сунул обратно. Снял джинсы, лёг под одеяло и закрыл глаза. Впервые за долгое время не на спальнике, не в сторожке, не под шум сосен, а дома, в комнате, где пахло свежим бельём и чуть-чуть - мамиными духами, теми самыми, что она покупала ещё в их деревенском магазине много лет назад. Запах был стойкий, сладковатый, и он не раздражал. Просто был как фон, как память, которую не выкинешь. За окном прошуршали шины и стихли, где-то в соседнем дворе залаяла собака и тут же смолкла. Артём лежал и думал о том, что завтра они поедут в Карелию, в дурное место, о котором молчали старики. Он не боялся, он слишком долго искал сестру, чтобы бояться леса. Но что-то внутри - то самое, что просыпалось каждый раз, когда он смотрел на последний кадр Лениной плёнки, - твердило: «Это не просто выезд. Это начало другого пути».