Книга Мир с честью. Война с честью. Размышление об обычае войны, страница 34 – Алан Александр Милн

Давайте рассмотрим это предположение, встретившись с нашими юными патриотками на их собственной территории (или той, что некогда принадлежала им): у домашнего очага.

Сегодня у каждой кухарки есть права. У всякой молодой замужней женщины тоже есть права. Время от времени то, что они считают своими правами, не будет совпадать. Предположим, когда права кухарки и хозяйки входят в противоречие (например, по поводу готовки ужина в воскресенье), неизбежно начинается война. Посуда и столовые приборы летят в разные стороны – поначалу несильно, но вскоре все более яростно. Кухарка выбегает из дома и возвращается с родственниками-мужчинами. Хозяйка вытаскивает мужа из кабинета и срочно звонит своим братьям. Дальше битву ведут мужчины. По всему дому идет ожесточенное сражение, в качестве вооружения по соглашению используются кулаки, палки и посуда. К вечеру мир восстановлен – или, скорее, навязан. Кухарка победила, и ужинов больше не будет вообще, даже в будние. Или победила хозяйка, и тогда уже кухарка лишится выходных и вынуждена будет возместить весь ущерб.

Интересно, если муж хозяйки не захочет жить в таком доме, кто-нибудь назовет его немужественным? Разве немужественно считать, что такой подход к жизни – совершенно неправильный и абсолютно нелепый? Не просто неправильный и нелепый в нашем нынешнем упорядоченном государстве, у которого для разрешения таких чрезвычайных ситуаций есть полиция и суд. Я имею в виду, что даже в обществе, где нет полиции, чуткий, обладающий воображением и умный человек почувствовал бы, что такая жизнь невыносима, стремление к чему-то более достойному вполне по силам человеку, и его долг – убедить товарищей объединиться с ним в поисках этого достоинства. Если бы он так считал, вряд ли от него можно было бы с презрением отмахнуться как от изнеженного создания, уклоняющегося от удара зонтиком по голове.

В последней войне погибло десять миллионов человек и еще как минимум десять миллионов получили необратимые физические или психические увечья. Если мужественный Патриот размышляет об этом факте с возрастающим чувством собственной мужественности, пусть помнит, что это еще не все, что произошло. Даже если бы в последней войне никто не погиб, мысль о ее повторении все равно была бы невыносимой для чутких и умных людей. Если некая страна намерена собрать со своих граждан 7 000 000 000 фунтов стерлингов и на четыре года отвлечь от работы три миллиона мужчин, то можно почувствовать (не теряя при этом мужественности), что есть более достойные способы использовать время, деньги и людей, чем просто отправлять их на бойню. Спустя шестнадцать лет после того, как это время и деньги были потрачены, страна должна была бы приобрести, а не потерять счастье, достоинство и красоту.

Мир есть свобода от войны, но не свобода от борьбы. Вставать в шесть утра, чтобы заработать на жизнь – это мир; добывать уголь на глубине мили под землей – это мир; взойти на Эверест, сломать ключицу, играя в футбол, в одиночку пересечь Атлантику на лодке, бороться с эпидемией тифа, лететь на аэроплане в Австралию, написать книгу в сто тысяч слов, а потом порвать ее и написать заново – все это формы мира. В ту эпоху, когда писались латинские крылатые выражения, которыми Патриот теперь утешает себя, большую часть тяжелой работы в мире выполняли живые рабы, а большую часть развлечений обеспечивали рабы умирающие. Мирные открытия были невозможны, горы и море никому не представлялись пространством для развлечений. Неудивительно, что энергичный молодой римлянин приветствовал войну как нечто, что не только приносило острые ощущения, но также позволяло продемонстрировать силу, мастерство и храбрость.