Книга Кризис Ж, страница 33 – Евгения Батурина

В двенадцать лет я все еще ждала беды, но слабее. Тонину-Антонину с тех пор ни разу не видела, хотя Белогорск – город крошечный. Так вот, когда мне исполнилось двенадцать, мама и папа посадили меня на кухне за стол, сели рядом, по бокам, и начали длинный и серьезный разговор.

— В общем… мы с мамой… – начал папа.

— Дочечка, тебе это могут рассказать другие люди, но мы хотим, чтобы ты узнала от нас, – продолжила мама.

— Папа уходит? – икнув от ужаса, спросила я.

— Да нет, что ты! – испуганно и наперебой заголосили родители. – С чего взяла только! Конечно, нет! Просто есть одна девочка…

— Я знаю! – оборвала я. – Я знаю, девочка Антонина.

Папа с мамой переглянулись.

— И давно ты узнала про Антонину? – выговорил папа.

— В пять лет, – ответила я. И показала всю ладонь, пять пальцев, как маленькая.

Тогда они оба еще раз пообещали, что папа точно (совершенно точно!) никуда не уходит, а на ужин будут его фирменные котлеты с лимоном.

А потом я еще подросла. И в шестнадцать лет услышала полную версию истории. Не знаю, зачем ее вообще скрывали – все оказалось довольно безобидным, я бы и в пять лет поняла, не говоря уж о двенадцати. Выяснилось, что мы с Антониной сестры только по документам (я как раз получила свой паспорт, может, к этому родители и приурочили очередную большую беседу). Мой папа Гена, моя мама Лариса и мама Антонины Лена учились в одном классе. Папа был влюблен в Лену. Мама была влюблена в папу. После школы Лена уехала учиться в Ленинград. Папа ее вроде бы забыл, обратил внимание на маму, она обрадовалась, и они поженились. Родилась я. А потом Лена вернулась, беременная. Не от папы, естественно, а от кого-то ленинградского. Папа увидел ее в магазине, проводил домой. И к нам с мамой в тот вечер не пришел. Когда мама это рассказывала, она старалась говорить бодро и по-деловому, а у самой слезы текли быстро-быстро, по щекам и шее… В общем, папа стал жить с беременной Леной. Меня навещал – брал коляску и гулял. Мама коляску молча выставляла в коридор, на папу глаз не поднимала. Потом Лена родила дочку. Папа записал ее под своей фамилией и Геннадьевной – чтобы у Лениного ребенка был официальный отец. Весь Белогорск считал, что обе девочки, конечно, папины. А он старался держать лицо и хранить Ленину тайну. Зато однажды в очередной раз пришел погулять со мной – мне только исполнился год, – и остался. «Ты же мой ребенок! – объяснил он свое поведение. – Ты мне улыбалась. Ножками тогда пошла. Не мог я… И маму все-таки любил». Он так оправдывался, как будто я была против.

Короче, дальше все стали относительно счастливы. Мама простила папу, несмотря на «все-таки». Я вообще ничего не заметила. Лена особенно, похоже, не расстроилась: вскорости уехала обратно в Ленинград. Девочка Антонина осталась в Белогорске со своей милой бабушкой…

А потом мы обе, и я, и Антонина, выросли. И вот в прошлом году заново познакомились. Совершенно случайно, по работе. Удивительно, конечно: столько лет, повторюсь, жили в одном маленьком городке… Я рассказала ей о сложных взаимоотношениях наших родителей. Она ничего не знала и правда считала моего отца своим отцом. Удивилась и обрадовалась: «Как хорошо. Значит, Геннадий Козлюк совсем не гад, а просто твой папа!» И я ее полюбила. За то, как легко и без пафоса она все восприняла, за то, что не стала искать виноватых. Мы подружились и, в общем, стали сестрами. Сестричками Козлюк, как называет нас Боря.