Книга 13 минут радости, страница 36 – Евгения Батурина

Я ехала в троллейбусе куда глаза глядят, читала своё свидетельство о рождении и нарушала бабушкины заветы: обижалась и осуждала вовсю. Троллейбус же ехал не куда фары глядят, а по маршруту. И в какой-то момент остановился на углу улицы Первомайской, там, где через дорогу начинался Первый Парковый переулок.

Я вышла, автоматически двинулась к бабушкиному дому. Встала у калитки, привалилась к огромной поломанной иве, которую мы всегда называли только «лозинкой». В бабушкиной половине дома временно три года проживал младший сын её сестры Манечки с семейством. За указанный период они ввели несколько новшеств: перекрасили калитку из синего в оптимистичный коричневый цвет и вырубили сирень, которая раньше так счастливо свешивалась с забора и пахла на весь переулок.

Я вспомнила, что по лозинке можно лазать (в детстве думала, она потому так и называется). Три привычных шага вверх, как по лестнице, и вот я уже высоко сижу, далеко гляжу, бросив под ноги школьную сумку со всеми сокровищами. Хорошо, что хоть лозинку не спилили дорогие родственники.

С дерева через забор всегда было видно кусочек сада и террасы. И там, на террасе, я вдруг через стекло увидела бабушку.

Она была в одном из своих домашних платьев, при мне сшитых из яркой ткани в жёлтую жар-птицу. Ходила туда-сюда по террасе, мелькала в окне, и жар-птицы перелетали с места на место.

У меня стукнуло где-то в районе солнечного сплетения. Это что же? Чудеса? Троллейбус привёз меня в прошлое? Или дело в волшебной лозинке, работающей как машина времени? И вот сейчас, значит, надо слезть, броситься на террасу, уткнуться в бабушку, первым делом уговорить её не ложиться на ту операцию, после которой она не проснётся, а потом рассказать все свои горести, за три года случившиеся. Про папины книжки – последней. И остаться ночевать здесь, в дальней комнате, на своём зелёном шершавом диване (не зря ж из дома уходила), а утром вместе что-нибудь придумать. Придумается обязательно, как всегда при бабушке. Главное, что она есть, главное, что жива, а всё остальное мне или просто снилось, или вскоре наладится.

Я привстала, чтобы развернуться и слезть с дерева, но тут калитка открылась и из неё вышла молодая женщина, заметно беременная. На ней было бабушкино платье с жар-птицами. Широкое, для большого живота – в самый раз. Наверно, новая жена младшего сына бабушкиной младшей сестры. Старую я помнила, но у всех же должны быть новые жены и новые дети. Такое правило.

Значит, нет. Нет никакой машины времени, волшебных троллейбусов и деревьев. Нет шанса всё быстро исправить, проснуться и вздохнуть с облегчением. Нет сирени, нет синей калитки, нет зелёного дивана. Нет моих детских книжек, потому что детство – это теперь не для меня, а для Ангелины, и для ребёнка женщины, надевшей бабушкино платье, и для всех остальных маленьких, которых любят больше, чем больших.

Я просидела на лозинке ровно до шести пятнадцати. Вот сейчас папа входит в нашу квартиру, берёт связку книг, а мама смотрит ему в глаза – безрезультатно. Вот он спешит к троллейбусной остановке, тащит Динку, Гулю, Толю с Ниной, Васька, Севу, Лёшку, нескольких Саш, приседая и склонившись вправо, потому что это тяжёлая ноша, уж побольше, чем 4100. Мои герои весьма упитанны – сколько я кормила их овсяным печеньем!