Книга 13 минут радости, страница 127 – Евгения Батурина

А за неделю как раз нашлась квартира в Одинцове.

И тут-то я и поговорила с Бестужевым.

Чего я не ожидала, так это того, что он начнёт плакать. Даже рыдать! Это мой-то альфа-Бестужев – с его плечами и восемью годами в секции борьбы.

Мне казалось, я так хорошо подготовилась, так отлично всё объяснила, так логично. Никто не виноват, особенно он. Просто мы разные и хотим разного. Но останемся друзьями. И наши друзья останутся нашими друзьями… Бестужев выслушал, моргнул одним глазом, будто подмигнул, и стал тереть его кулаком, ну прямо как трёхлетка! А потом и вовсе перестал сдерживаться, покраснел сильнее обычного, скривился, издал звук раненого бизона (я неопытный охотник: некое «выа-выа-ву-у-у-у»). Опустился на кровать – мы встречались в его новой, только что полученной двушке в ДАСе – и начал поливать слезами пол. Я тогда только поняла, что такое «слёзы в три ручья». Никак не думала, что иллюстрировать фразеологизм будет Алексей Бестужев!

Я подошла, села на пол перед ним. Погладила по колену. Молчала, потом говорила. Какие-то нормальные уже, не заученные слова произносила. Называла Алёшей. Он сначала не реагировал, потом стал слушать, кивать. Слёзы потихоньку высыхали.

В общей сложности мы проговорили часа три. Хорошо пообщались – может, лучше, чем за все годы отношений: так оно и бывает в агонии. На прощание Бестужев крепко меня обнял. И где-то, как я почувствовала, крепче, чем следовало. Я попыталась отстраниться, но он задержал руки на моей талии и прошептал неуверенно, с мольбой: «Останься?.. Последний раз».

Было уже темно, поздно и холодно. Мой пропуск в ДАС ещё действовал – Голубушкина сделала нас с Алейник своими «мёртвыми душами». Перед глазами стояла картина «поверженный гигант рыдает на кровати». И я осталась последний раз, посчитав, что это только укрепит наши зарождающиеся дружеские отношения.

Похоже, правильно сделала. Утром Бестужев уже не плакал. Вёл себя действительно по-дружески. Ходил одетым, сварил (растворил) для меня кофе, в дверях честно поцеловал в щеку. Спросил ещё, иду ли я на день рождения Мишлен в субботу. Я сказала, иду.

— Увидимся тогда там, – ответил Бестужев. – Подарок я возьму.

Мы купили с ним общий подарок. А теперь он повезёт его один… От этой мысли вдруг стало очень-очень больно. Я поспешила уйти, пока не начался очередной слёзный сеанс, теперь уже мой.

В трамвае было ещё грустно и жалко трёх с лишним лет жизни, особенно почему-то – нашей совместной работы в Приложении: вспомнилось, как Бестужев сосредоточивался на статье, сильно бил по клавишам и шевелил губами, проговаривая написанное, а я смотрела на него из своего угла почти с умилением. В метро меня стало постепенно отпускать. Например, я осознала, что больше не надо ездить в Фили и Серпухов, общаться с бестужевской роднёй и есть холодец. В электричке до Одинцова мой практичный ум перекинулся на проблему «Далеко ли теперь будет добираться до работы?». Выходило далеко, но терпимо.

В Одинцове я встретилась с хозяином ветхой, но доступной однушки в десяти минутах от железнодорожной станции по нормально освещённой улице. Хозяин был пузатым, кудлатым и сильно напоминал Максимилиана Волошина.

Ахматова, Цветаева, теперь это… Кажется, начинался мой Серебряный век.