Книга 13 минут радости, страница 124 – Евгения Батурина

Я так и занималась выпуском, а ещё разбирала письма читателей. Их, писем, было много, и в каждом номере на избранные отвечал дежурный сотрудник Приложения – в своей манере. Таким образом мы, как я сейчас понимаю, формировали лояльную аудиторию. Тогда же называли это просто «дружить». Мы приглашали толковых читателей в редакцию, из некоторых потом делали внештатных корреспондентов: давали задания, терпеливо правили, объясняли, хвалили, опять правили. Сами только учились – и других уже учили, поди ж ты.

Главред Сапожников тоже периодически подкидывал нам фрилансеров, всегда девушек. А также заставлял проводить среди читательниц конкурсы красоты. И победительниц определял сам лично. На этом его деспотизм, впрочем, и заканчивался. Главный редактор давал нам почти полную творческую свободу – крайне редко осаживал, и всегда, признаться, справедливо (интервью с пьяным питерским музыкантом, состоящее на 90 % из мата, пришлось переделать, когда герой протрезвел и вспомнил другие слова). Некоторые мои друзья-коллеги считают, что Сапожников был ленивым и равнодушным. Мне кажется, нет – просто спокойным гедонистом. Ему нравилось делать только то, что нравилось. И он умел, как сейчас бы сказали, делегировать. Будто отец со стажем, который отправил детишек купаться в речке, а сам уселся на берегу с пивом и книжкой, уверенный, что все более-менее умеют плавать, младшие присмотрят за старшими, а до воды, если что, всего пара папиных прыжков.

Опять же, когда случилась история с Никоном, главный редактор вмешался и помог.

Никон, напомню, был дизайнером (и бывшим мужем Светки Прониной). На работу в Приложение его взяли, потому что он знал программу вёрстки «Кварк» и оказался единственным нашим знакомым с такими скиллами. Всё шло хорошо, пока однажды ранней весной, накануне сдачи очередного номера, дизайнер Никон не пропал. Просто не пришёл в редакцию. И на звонок не ответил – ни на первый, ни на двадцатый. Сообщение на пейджер также проигнорировал, чем вконец нас озадачил: Никон любил гаджеты и игрался с этим пейджером, как котёнок с клубком.

«Напился и спит», – решили мы. А назавтра, когда дедлайн приблизился вплотную, а Никон так и не появился, отправили делегацию в Крылатское, в трёхэтажную квартиру, где он жил.

Дверь делегатам – Ермолаеву и Алейник – открыл почему-то Храбрых. Злой и, по словам Алейник, постаревший. Он суетился, бегал по квартире, собирал вещи – пихал их без разбора в туристический рюкзак.

— Ты что, тут живёшь? – удивилась Таська.

— Жил, – хмуро ответил Храбрых и повернулся скулой, на которой сияло что-то вроде синяка. – Уже нет.

— А Никон где?

— А Удалых где? – спросили Алейник с Ермолаевым в один голос.

В этот момент с балкона, длинного красивого балкона, куда мы ходили курить и обниматься на вечеринках, раздался тоскливый вой – как с болот.

Короче, выли не Никон с Удалых, а пёс, огромный косматый двортерьер с дикими глазами.

А дело было так.

Неделю назад Храбрых и Удалых по приглашению Никона переехали из общаги к нему: мол, втроём веселее. Сначала было и правда весело – парни рубились в комп, пили элитный алкоголь из кладовки и философствовали. Потом Никон немного сник – отказался играть, рано отправился спать: с кем не бывает. Позавчера же вечером он вышел на улицу за сигаретами, а вернулся с той самой лохматой собакой на лохматой верёвке и почему-то начал плакать. Сказал Храбрых с Удалых, что теперь это его собака, люди твари, мир жесток, – и заперся у себя в комнате.