Книга 13 минут радости, страница 120 – Евгения Батурина

— Вообще-то двадцать первый век наступает в 2001 году, – доносится до меня Янин голос. Эту тему она поднимает уже в 2001-й раз.

Я возвращаюсь к своим правкам. Вношу последнюю. Перечитываю текст заново, шевеля губами. Сохраняю и закрываю файл.

Вот и всё. Мы сдали первый номер! Все шестнадцать полос готовы к печати.

И тут, хотя на дворе давно ноябрь, в редакцию врывается вполне весенний ветер. Самое обычное помещение с семью столами, семью компьютерами, двумя шкафами и одной рогатой вешалкой затапливает яркая, почти осязаемая, пахнущая свежестью и типографской краской радость законченной работы.

Позже я выпущу ещё около трёхсот номеров разных изданий. Иногда не по шестнадцать полос, а по шестьсот. И каждый раз, дочитав последний текст, буду слышать в сердце знакомое лёгонькое «треньк». Но та, первая сдача и та, первая радость неповторимы и незабываемы.

Знаю, большинство журналистов, работающих в бумажной прессе, считают особенным момент, когда газету и журнал уже можно взять в руки. Ждут сигнального экземпляра, листают, реагируют как на чудо. У меня иначе – я люблю видеть на сервере столбики покрашенных в определённый цвет файлов. Распечатанный план номера с полностью зачёркнутыми «окошками» тоже люблю.

И наконец, очень ценю возможность сказать всем заинтересованным лицам одно важное слово:

— Сдали!

Такой взрослой, как в 20 лет, я не чувствовала себя никогда.

Особенно удалось начало последнего, пятого курса. Ту осень я вспоминаю с благодарностью и одновременно лёгкой горечью: события, которые казались тогда завязкой новой большой жизни, на деле обернулись финалом маленькой – иначе говоря, концом детства. Но я этого ещё не знала. Зато думала, что знаю вообще всё: собственно, этим дети от взрослых и отличаются.

Итак, мне двадцать лет, через два месяца двадцать один (что звучит гораздо солиднее), на дворе сентябрь, холодный и дождливый, за окном подмосковный город Одинцово, и я только что получила ключи от квартиры, где сегодня буду ночевать, а потом жить совершенно одна. Одинцово – одна. Хорошо сочетается. Символично.

Какие ещё новости?

Например, на столе лежит серебристый мобильный телефон. Мой личный, купленный на заработанные деньги. Он выглядит новее, чем всё остальное в этой квартире – не моей личной, конечно, а съёмной. Говорить по нему я ещё не пробовала: мы с Алейник решили устроить тестовый созвон ночью, когда её муж пойдёт мыть посуду.

Да, у Алейник теперь есть муж, уже целый месяц. Они живут в Немчиновке на даче Ермолаева. Соответственно, её муж и есть Ермолаев. Странно, что весёлый балбес Петька носит такое серьёзное звание, но ко всему можно привыкнуть. Между Немчиновкой и Одинцово две железнодорожных станции и десять минут: максимальное расстояние, на которое мы с Таськой готовы были разъехаться. Когда Ермолаев сделал Алейник предложение, она первым делом спросила, что я об этом думаю. Нервничала ещё, как будто ребёнку собиралась привести нового папу – боялась, не дам благословения. Я, конечно, благословение дала, а для верности утяжелила его фразами «Пора бы мне пожить одной» и «Подыщу что-нибудь поближе к вам – может, в Одинцове».

Их свадьба тоже прошла на даче. И настолько удалась, что там я окончательно решила расстаться с Бестужевым. На августовский банкет в Немчиновку приехала вся четыреста вторая, почти пятьсот вторая, группа – кроме как раз Бестужева, который отмечал папин день рождения в загородном доме Нелидовых под Серпуховом. Я стояла, привалившись к сосне, любовалась Таськой в дырчатом белом «невестином» сарафане, делала глоток за глотком из малинового фужера и вместе с пробивающимися сквозь другие сосны лучами солнца ловила озарение.