Книга Демон из средней школы. Повесть вторая, страница 130 – Фил Шрайбер

— Здесь есть место, — сказал он наконец. — В первой записи. Строку можно прочесть так, что утраченное возвращается по частям.

— Прочтите, — сказала врач.

Он прочитал. Гин слушала и смотрела на его палец, потому что за пальцем можно было следить, а прочесть строчку она не могла.

— Я обязан сказать: чтение сомнительное. — Специалист снял очки и тут же надел. — Слово, которое здесь стоит, переводчик передал тем же словом, что и ещё два. Это три разные вещи. Какие именно — я объяснить не берусь. И переводчик у нас больше не работает.

— Что делать? — спросила врач в телефон.

Телевизор на той стороне досказал фразу и заиграл музыку.

— Пусть лежит, — сказал голос.

— До каких пор?

— Пока пусть лежит.

Врач записала: «рекомендован покой». Потом она осталась, когда остальные вышли, и перечитала Гин лист назначений целиком, сверху донизу, хотя в нём ничего не поменялось. Гин слушала и смотрела в окно.

Когда ушла и врач, Гин осталась смотреть на раскрытую папку, которую специалист забыл закрыть. Там была гравюра — лиса с подписью, и Гин помнила, что хвостов нарисовали семь, а в подписи было девять. Сейчас прочитать подпись она не могла, но нарисованные хвосты различала по-прежнему.

Знаки возвращались по одному; первыми — простые, в которых мало черт. Сначала она узнала числа в столбце. Потом свою строчку с назначением на утро. Потом остальные, вразбивку, так что одна строчка читалась, а соседняя нет.

Врач спрашивала по утрам, и Гин водила лапой по листу: эту читаю, эту не могу. Объяснить, почему одни строчки поддаются, а другие нет, она не могла. Дольше всего не давалась верхняя строчка второй страницы — та самая графа, которую заполняли со слов.

Огонь за эти дни не зажёгся ни разу.

Окна заклеили с утра, крест-накрест, широкой бумажной лентой. Во дворе убрали всё, что могло улететь. Миски Гин унесли, потом принесли обратно и поставили не туда; она передвинула их сама, толкая носом по полу.

К середине дня свет за окном стал жёлто-зелёным, а цикады замолчали все сразу.

Ночью пришёл ветер. Он бил в стену длинными толчками, и между толчками было слышно, как по крыше тащит что-то мелкое. Свет мигнул трижды и погас. Вдоль стены загорелись низкие аварийные светильники, и от них у всякой вещи стало по две тени.

Вентиляция встала. И тогда в палате впервые за много недель запахло тем же, что и снаружи: мокрой хвоей, землёй, разодранной травой и чем-то кислым с нижней дороги, где стояли мусорные баки.

Гин поднялась. Она стояла посреди палаты, подняв морду, и водила носом, пока не разобрала всё по отдельности. Кнопка вызова не горела. В коридоре было тихо, только где-то далеко хлопала незакреплённая дверь. Она посмотрела на пол у кровати, туда, где раньше по ночам зажигала огонь.

Потом перестала стараться.

Огонёк возник над новым, чуть более светлым куском пола. Кривой и маленький, с белой сердцевиной. Он качался вместе с тем, как дом принимал ветер. Гин смотрела на него, пока в коридоре не пошли шаги. Погасила сама.

Мимо прошли. Потом вернулись, приоткрыли дверь, посветили фонарём по полу и по кровати и закрыли снова.

Гин легла там, где стояла, вытянув лапы, и дождалась, когда заработает вентиляция. Она заработала под утро. Запахи кончились.