Книга Дикарка для Альфы, страница 43 – Рая Вельс

Она выла долго, отдавая ночи свою невидимую боль, пока силы окончательно не покинули её. Подкосившись, белая волчица опустилась на мягкий снег, тяжело дыша и закрывая глаза. Сознание окончательно угасло, погружая её в глубокое, спасительное забытье.

Из тени деревьев неторопливо вышел старик. Накинув на плечи овчинный тулуп, он подошёл к неподвижно лежащей на снегу белоснежной волчице. С нежной, отеческой грустью он наклонился, аккуратно подхватил обессиленное тело на руки и пошёл обратно к своей избушке, оставляя на белом покрове ровную цепочку следов.

Когда Нея открыла глаза, в окошко уже стучался мягкий утренний свет.

Она лежала на той же лавке, укрытая тёплым одеялом. В печи привычно и уютно потрескивали дрова, а в воздухе витал знакомый запах сушёного чабреца и печёных яблок.

Нея села на лавке, проведя ладонью по лбу. В голове царила звенящая тишина, а грудь больше не жгло дикой тоской — осталась лишь странная, лёгкая усталость, будто за ночь она преодолела сотни километров тяжёлого пути.

Смятое одеяло сползло с плеч, и Нея растерянно моргнула, сжимая в пальцах край ткани. На ней была та же самая ночная рубашка, но внутри всё ощущалось иначе. Кожа казалась более чувствительной к прохладе воздуха, слух улавливал даже то, как за стеной с ветки осыпается иней, а пальцы помнили невесомость.

Она помнила сон. Снег под лапами, холодный диск луны и собственный вой, разрывавший ночную тьму.

— Проснулась, дитя? — послышался мягкий голос от печи.

Дедушка Матвей повернулся к ней, держа в руках глиняную кружку с парным отваром. Его лицо выглядело спокойным, но в голубых глазах затаилась глубокая, затаённая печаль.

— Я... мне снилось что-то очень странное, — тихо произнесла Нея, принимая тепло кружки трепещущими пальцами. — Будто я была на улице. На поляне. И мне было так больно, словно кто-то вырвал часть меня.

Дед неторопливо опустился на скамью напротив и посмотрел на неё долго, с мудрой, сострадательной чуткостью.

— Сны не приходят просто так, Нея. Особенно когда луна входит в полную силу, а кровь предков начинает говорить вслух.

Девушка замерла, не донеся кружку до губ. Сердце пропустило удар.

— Что вы имеете в виду?

— Ты искала ответы, почему осталась одна, — тихо ответил старик. — Но ты не одна. И то, что ты почувствовала этой ночью — не твоя вина. Это чужой грех, отозвавшийся в твоём сердце. Сородичи чувствуют друг друга через любые расстояния, как бы сильно человек ни пытался глушить этот зов.

Нея смотрела на него, ощущая, как земля уходит из-под ног, а воздух в избушке становится плотным, как перед грозой.

В груди всё болезненно сжалось. Слова деда звуковым эхом отдавались в ушах, но разум упрямо цеплялся за привычные рамки мира. Сородичи? Кровь? Зов? Нет, этого не может быть. Это сумасшествие. Она просто сходит с ума от горя и одиночества!

Но память — свежая, нечеловеческая — беспощадно подбрасывала картинки: хруст снега под четырьмя лапами, ослепительный диск луны, опьяняющий запах заснеженной коры и леденящий гул собственного воя, рвавшегося из звериной груди. Это не могло быть сном. Сны не оставляют на губах реальный вкус морозного воздуха.

— Нет... — качнула она головой, и её голос сорвался на дрожащий шёпот. Руки так сильно затряслись, что травяной отвар в кружке пошёл мелкой зыбью. — Нет, дедушка Матвей... Вы ошибаетесь. Это просто бред, галлюцинация! Оборотни — это просто сказки, детские легенды! Я... я ведь человек!