Книга Дикарка для Альфы, страница 42 – Рая Вельс

Но пока тело наливалось крепостью, душу безжалостно разъедала странная, неоплаканная тоска.

Это не была привычная боль от одиночества или воспоминаний о погибших родителях. Нет, глубоко внутри, под самым сердцем, томилось чужое, ледяное отчаяние. Нея не могла объяснить себе, откуда взялось это чувство, почему к вечеру второго дня грудь сдавило так тяжело, будто от неё оторвали что-то живое и бесконечно дорогое.

С наступлением ночи это ощущение стало невыносимым.

Нея легла на устланную мягким покрывалом лавку, но сон не приходил. Духота маленькой избушки казалась почти физическим удушьем. Внутри неё закипал какой-то неведомый раньше порыв, требовавший вырваться наружу, под открытое небо. Ей казалось, что кровь в жилах превратилась в жидкий огонь, а кости ломит от странной, сильной вибрации.

Она зажмурилась, пытаясь справиться с накатившим приступом. Мысли путались, превращаясь в туман. Реальность поплыла, граница между «я» и окружающим миром размылась. Нея даже не поняла, как слезла с лавки. В её сознании не запечатлелся момент, когда человеческая воля окончательно уступила место древнему, первобытному инстинкту. Её тело изменилось, вытянулось, покрываясь густой белоснежной шерстью. Через мгновение на месте девушки стояла волчица — белая, словно свежевыпавший снег, с огромными синими глазами, полными тоски.

Дед Матвей, всё это время не спавший у печи, медленно поднял голову. В его голубых глазах не было ни капли страха или удивления — лишь глубокое, сострадательное понимание.

Зверь сделал шаг к двери и, тихо, почти жалобно заскулив, посмотрел на хозяина дома. Волчица не умела говорить, но в её синих глазах плескалась такая мольба о свободе и такая невыносимая боль, что выдержать этот взгляд было трудно.

Старик тяжело вздохнул, поднимаясь с кровати. Он неторопливо подошёл к двери и отодвинул засов, распахивая её настежь. В избушку ворвался ледяной, чистый морозный воздух.

— Иди, дитя, — тихо и мягко произнёс он, глядя прямо в синие звериные глаза. — Только держись ближе к дому. Ночь таит много чужих теней, и не каждый зверь обрадуется гостье на своей земле.

Белая волчица метнулась в дверной проём, ступая мягкими лапами по глубокому снегу.

Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, но вместо боли принёс дикий, ни с чем не сравнимый восторг свободы. Нея не осознавала, что бежит на четырёх лапах. В её туманном восприятии она просто двигалась сквозь зимний лес, бесшумно скользя между заснеженными стволами вековых деревьев. Запах влажной коры и ночной свежести стал невероятно объёмным.

Она бежала всё быстрее, пока не выскочила на небольшую поляну, залитую ярким, серебряным светом полнолуния.

Здесь, на возвышении, волчица резко замерла. В этот самый миг изнутри её обдало такой сокрушительной волной чужого предательства и опустошения, что выдержать её стоя было невозможно. Словно где-то очень далеко оборвалась тонкая, невидимая нить, связывавшая её с кем-то жизненно важным.

Нея — или зверь, которым она стала, — вскинула голову к огромному диску луны.

Из её груди вырвался первый звучный аккорд: протяжный, бесконечно тоскливый и одинокий вой. Он зазвенел над ночным лесом, отражаясь от верхушек деревьев и улетая высоко в тёмное небо. В этом вое не было ярости — только чистая, концентрированная скорбь по связи, которую жестоко осквернили и предали где-то в бесконечной ночной дали.